Звуковые галлюцинации (однако голос, который звал его по имени с другой стороны закрытой двери, ему не приснился: Игнасио, ради всего, что тебе дорого, открой мне, не дай им меня убить). Игнасио Абель предполагает, что, возможно, в человеческом мозгу есть инстинкт, заставляющий слышать знакомые голоса, чтобы сознание не теряло привязку к реальности; что он создает призраки голосов, когда слуховой нерв слишком долго не посылает сигналов. Он слышал их этим летом, ночью, в Мадриде, в своей погруженной в темноту квартире, кажущейся еще просторнее оттого, что в ней с начала июля никто не жил и основная часть мебели и светильников была накрыта белым полотном для защиты от пыли — об этом позаботились служанки, — которое он, уже несколько месяцев проживший здесь один, так и не удосужился снять. Он думал, что слышит звуки радио в глубине квартиры, в гладильной комнате, и только через несколько секунд понимал, что этого не может быть, или же его память проделала какие-то манипуляции со звуком другого радио где-то поблизости, преобразовав его в нынешнее ощущение эха воспоминания. Он воображал, что слышит Мигеля и Литу, ссорящихся у себя в комнате за закрытой дверью, или Аделу, которая только что вошла в дом, и за ней тяжело захлопнулась дверь. Кратковременность этого обмана делала его еще интенсивнее — так же, как и само его внезапное вторжение. В любой момент, особенно когда он уплывал в беспокойный сон, голос Джудит Белый мог вдруг зашептать его имя так близко к уху, что он чувствовал кожей ее дыхание, чувствовал прикосновение губ. В Париже, в первое его утро за пределами Испании, когда он еще не привык находиться в городе, где нет никаких следов войны, к внезапным голосам стали прибавляться мимолетные видения. Он видел фигуру издалека, чей-нибудь силуэт за окном кафе, и секунду был уверен, что это знакомый из Мадрида. Его дети, о которых он уже столько времени ничего не знал, играли в футбол на песчаной дорожке в Люксембургском саду. За день до того, как отправиться в путь, он ходил прощаться с Хосе Морено Вильей{11}: тот сидел один в крошечном кабинете в Национальном дворце, постаревший, склонившись над кипой старинных бумаг. Но это не помешало ему увидеть, как Морено Вилья идет в нескольких шагах впереди по бульвару Сен-Жермен, вновь расправив плечи, более молодой, дышащий стойкой буржуазной элегантностью, что была свойственна ему еще несколько месяцев назад, в одном из костюмов из английской шерсти, которые так ему нравились, в фетровой шляпе, сдвинутой слегка набекрень. Через мгновение мираж таял, стоило подойти чуть ближе к человеку, который его вызвал, и Игнасио Абель едва понимал, каким образом глаза его могли так обмануться: дети, игравшие в Люксембургском саду, были старше его детей и ничем на них не походили; мужчина, казавшийся совершенной копией Морено Вильи, остановился у витрины, и сделалось очевидно, что лицо у него тупое и пошлое, во взгляде нет ни тени ума, а костюм — более чем посредственного кроя. В круглом окошке, выходившем на кухню какого-то ресторана, он на секунду увидел — и замер, словно парализованный, — лицо одного из троих мужчин, которые явились к нему проводить обыск.
