Та же спешка, что и тогда, продолжает подталкивать его — теперь навстречу неизвестному, в место, которое для него всего лишь название, Райнберг, к холму над рекой ширины моря, к несуществующей библиотеке, которая на этом этапе путешествия всего лишь серия карандашных набросков и оправдание бегства. Спешка, которая влекла его к обязанностям, когда он на всей скорости вел свой маленький автомобиль по Мадриду; та, что заставляла его просыпаться еще в темноте, с нетерпением ожидая рассвета, печалясь о беге времени и непоправимой его растрате, следствии бездарной испанской медлительности, лени, идущему с незапамятных времен глухому сопротивлению любому типу изменений. Теперь эта спешка оказалась лишена всякой цели, как фантомная боль, которая продолжает подстегивать пережившего ампутацию, как рефлекторный импульс, что влечет его к ближайшему пункту назначения, где он не встретит Джудит Белый и дальше которого он не видит ничего: голоса, приснившиеся и реальные, минутная стрелка, рывком передвинувшаяся на всех часах Пенсильванского вокзала, лестница с металлическими ступеньками, которая ведет вниз к гулким сводам, откуда отходят поезда, чемодан в руке, боль в костяшках пальцев, паспорт во внутреннем кармане пиджака, быстро ощупываемый рукой, что сжимает билет, контролер, который кивает, когда он, почти криком, называет станцию назначения, голос, тонущий в гуле вибраций электровоза, красивого, как морда аэроплана, готового стартовать с пунктуальностью, не знающей милосердия, и ревущего, как машины и сирены лайнера «Манхэттен», когда тот очень медленно отходит от пристани. Иногда спешка отступает, но уколы ее не успевают угаснуть. Долгожданная передышка — это момент отправления: предчувствие помилования на пару часов или дней, в которые можно отдаться пассивности путешествия, не чувствуя угрызений совести; или растянуться с закрытыми глазами, не сняв даже ботинок, в номере гостиницы; улечься на бок, подогнув ноги, не желая ни о чем думать и иметь необходимость снова открывать глаза. Антракт скоро закончится, и вернется беспокойство: опять нужно собирать чемодан или снимать его с багажной полки, нужно готовить документы, проверять, что ничего не забыл. Но пока, едва сев в еще неподвижный поезд и найдя нужное место, Игнасио Абель с бесконечным облегчением откинулся на спинку кресла у окна, чувствуя себя защищенным и в безопасности, по крайней мере на ближайшие два часа. Он положил чемодан на соседнее сиденье и, еще не сняв плащ, один за другим ощупывает все карманы: подушечки пальцев узнают поверхности, текстуры, обложку и гибкость паспорта, толщину бумажника, где лежат снимки Джудит Белый и его детей, тощую пачку оставшихся долларов, телеграмму, которую он скоро вынет, чтобы еще раз перепроверить инструкции к поездке, конверт с письмом Аделы, распухший от листов бумаги, которые, наверное, следовало разодрать в клочки, прежде чем выйти из гостиничного номера, или просто оставить их там, забыть на прикроватной тумбочке. Что-то еще, что он не сразу узнаёт, — с картонным краем, в правом кармане пиджака — это открытка с Эмпайр-стейт-билдингом и дирижаблем, пришвартованным к его шпилю, он забыл бросить ее в один из почтовых ящиков на вокзале, на каждом из которых золотыми буквами написаны названия разных стран. Сейчас, скрестив ноги, он замечает, как грязны и потерты его ботинки, на которых еще осталась пыль мадридских улиц, их сделанные вручную подошвы уже истрепались, как края брюк и манжеты рубашки. Самое интересное в строительстве происходит, когда оно уже закончено, с улыбкой говорил инженер Торроха, проверявший расчеты конструкций зданий Университетского городка и когда-то спроектировавший мост с высокими узкими арками, как на картине Джорджо де Кирико: действие времени, рывок гравитации, силы, продолжающие взаимодействовать друг с другом в этом непрочном равновесии, которое обычно называют стабильностью или устойчивостью, но оно на самом-то деле не устойчивее карточного домика и раньше или позже схлоп-нется. То ли повинуясь внутренним законам, продолжал Торроха, помогая перечислению пальцами, то ли из-за природной катастрофы — наводнения там или землетрясения, то ли из-за человеческой страсти к разрушению. Дверь в глубине вагона открывается, и в проеме появляется молодая светловолосая женщина, стройная, без шляпы; она ищет кого-то взглядом, на лице — тревога, будто ей срочно нужно сойти с поезда до того, как он тронется, — меньше чем через минуту. На миг, более краткий, чем пауза между двумя ударами сердца, на мгновение, достаточное, чтобы сморгнуть, Игнасио Абель со всей ясностью узнаёт Джудит Белый и чистыми линиями рисунка достраивает то, что осталось неизменным в его памяти, хоть он об этом даже не подозревал, то, что есть, но стирается без следа в присутствии незнакомой ему женщины, совсем на нее не похожей: тот овал лица, те брови, губы и кудри, что-то среднее между светло-русым и каштановым, которые он столько раз гладил и запах которых столько раз вдыхал, те руки с покрытыми красным лаком ногтями, те плечи пловчихи, стройная фигура с изгибами, каку манекена в витрине магазина или у модели в иллюстрированном журнале.
