Дай мне время. Будь у меня время. Это вопрос времени. Успеваем вовремя. Уже нет времени. В отдельном кабинете ресторана отеля «Ритц» Филипп ван Дорен взирал на них с высокомерным великодушием некоего властителя или олигарха времени, предлагая в качестве такого лакомого и, возможно, унизительного подаяния именно то, к чему они больше всего стремились, будучи столь могуществен, что не просил взамен ничего, даже благодарности, довольствуясь, вероятно, одним лишь зрелищем неудовлетворенных потребностей и голода, которые он подметил, того едва уловимого падения, куда завлекала их подпольная любовная связь, словно приличных людей, пристрастившихся к тайному пороку — морфину или алкоголю — и дошедших до той точки, когда пагубные последствия бросаются в глаза окружающим. Эти трое ужинали в отдельном кабинете, однако ни по одному из них нельзя было сделать вывод о том, что там слышался уличный гвалт, приглушаемый шторами и деревьями в саду. Мне нужно время. Сколько еще времени тебе потребуется? Время — солидный кирпич, толстая стопка резаной бумаги отрывного календаря, каждый день в котором — почти неразличимый на ощупь листок с красной или черной цифрой и названием дня недели. Джудит Белый, иностранка, вся такая особенная и необъяснимо принадлежащая только ему, ищет под столом его ногу и одновременно улыбается, поднося к губам бокал вина, playing footsie[30] — так это называется по-английски, сказала она однажды. Время медленно ползущее, ископаемое, время застойное и торжественное в часах с маятником в конце коридора, проблеск этого маятника видит Игнасио Абель, стоя в коридоре, с телефонной трубкой в руке, — время, живущее в этих часах, нетерпеливо и скоротечно; механизм, отбивающий часы, половины часа и четверти бронзовым боем, что эхом плывет сквозь бессонницу по затопленному тьмой дому, когда ему кажется, что прошла уже целая вечность, и он считает удары, а их всего два, у него, уткнувшегося в подушку, со страшной скоростью колотится сердце и пульсирует кровь в висках, а рядом спит Адела или не спит, а, как и он, притворяется, прекрасно зная, что он тоже не спит, и так они оба и лежат — неподвижные, не касаясь друг друга, не произнося ни слова, два сознания — физически такие близкие, как и два их тела, но все же бесконечно далекие, герметичные и охваченные равной тревогой, терзаемые одной и той же пыткой временем. Время, которое не движется, а давит, словно ярмо, баул или могильная плита; время за ужином, когда все четверо молчат и слышны лишь постукивание ложек о фарфоровое дно тарелок, звук, с которым Мигель втягивает в рот суп и ритмичное постукивание его каблука по полу. Время, оставшееся до последнего срока подачи заявления в Университетский городок или документов на визу в американское посольство. Божественное время, когда ласкаемая им Джудит испытывает оргазм, а он прислушивается к ней всеми пятью чувствами: губы раскрыты, веки опущены, она дышит носом, узкое нагое тело напряжено, ладони прижаты к бедрам, сухой звук челюстей, который он уже научился улавливать, — главный признак, предвестник того, что высший миг ее наслаждения близок. Время, которое неизбежно кончается, хотя вспыхнувший при встрече огонь в крови поначалу заставил верить в его бесконечность. Выровненный перед зеркалом узел галстука, взмах расческой по волосам, Джудит на кровати натягивает чулки, видя, что он спешит, замечая, как поглядывает на часы. Время возвращения в такси или в автомобиле Игнасио Абеля, оба вдруг умолкшие, такие далекие в этом молчании, уже разлученные расстоянием, что пока еще не легло между ними, взгляд устремлен на светящийся циферблат часов на темном небе Мадрида в открытом окне, тех самых часов, которые всегда показывают, что он сильно опаздывает (однако он совсем не думает о другом времени — том, что ожидает ее, вернувшуюся в свою комнату в пансионе, когда взгляд ее упадет на пишущую машинку, за которой она ничего уже не печатает, на письма матери, на которые порой она отвечает, но только отчасти, опуская самое главное из своей жизни в Мадриде и наполняя лакуны разными выдумками, лишь бы не пришлось признаваться, что дочь стала любовницей женатого мужчины). Время до появления под окнами ночного сторожа с момента его громких хлопков в ладоши, адресованных в ночной тиши улицы Принсипе-де-Вергара именно ему, с каждым разом все более удрученному, словно его преследует вина, наступая на пятки; время, за которое опускается лифт, а потом, очень медленно, с ним поднимается, и он вновь бросает взгляд на часы, боясь верить своим ожиданиям: Адела в это время давно уже спит и не услышит аромата табака, духов другой женщины и терпкого запаха секса; время выйти на лестничную площадку, прилагая максимум усилий, чтобы не слишком громко прозвучали на мраморном полу шаги, время нашарить в кармане ключ, а потом повернуть его в замке с робкой надеждой, что в квартире не будет гореть свет, за исключением свечения алтаря Нашего Господа Иисуса Мединасели с навесом над образом и парой электрических лампочек. Всему свое время. Время все лечит. Настало время спасать Испанию от извечных врагов. Вернутся славные времена. Если правительство действительно задастся такой целью, еще не упущено время пресечь заговор военных. Вновь будут реять Знамена Победы. Вот бы время остановилось. Время Нашего Терпения Вышло. Теперь уже не Время для Компромиссов и Полумер в отношении Врагов Испании. Время, которое он терял, ничего не предпринимая, откладывая на потом — на завтра, на несколько часов — не терпящие отлагательства решения, воображая, что пассивность приведет к тому, что все проблемы со временем сами собой разрешатся. Время, которое осталось до того, как Джудит решит вернуться в Америку, или получит новое предложение работы, или просто уедет отсюда в какую-нибудь другую европейскую столицу, не такую провинциальную и не такую взбаламученную, где на улицах не стреляют, где газеты с такой частотой не выплескивают тебе в лицо с первой полосы новость об очередном политическом преступлении. Недели, быть может, дни, оставшиеся до того, как вспыхнет военный мятеж, о котором говорят уже в открытую, с самоубийственным фатализмом и нетерпеливым ожиданием, чтобы случилась уж наконец эта катастрофа — социальная революция, апокалипсис, да что угодно, пусть уж придет оно, все лучше, чем это безвременье ожидания, когда видишь, как по городу ползут похоронные процессии за гробами, накрытыми то одним, то другим знаменем, гробами, плывущими на плечах товарищей усопших — мужчин преторианского вида, одетых в красные или темно-синие рубахи и перетянутых портупеями, тех, кто выбрасывает вверх раскрытые ладони или крепко сжатые кулаки, кто выкрикивает лозунги «Да здравствуют» и «Пусть сгинут», кто тратит часы на путь до кладбища (широко раскрытые рты, обнажающие гнилые зубы; круги пота под мышками на военного покроя рубашках). Время, необходимое для того, чтобы письмо, опущенное в почтовый ящик, было оттуда извлечено и отсортировано, потом проштамповано и доставлено по адресу, указанному на конверте; время, которое потратит самый медлительный и услужливый посыльный на доставку почты, шествуя с подносом в руках между столами машинисток и досками чертежников, останавливаясь — совершенно недопустимая халатность! — перекинуться с кем-то парой слов, а с кем-то перекурить; время, которое понадобится трясущимся от нетерпения пальцам, чтобы надорвать конверт по краю и вынуть оттуда листок; время, которое потратят глаза, пробегая по строчкам, слева направо, а потом вновь возвращаясь к началу строки, словно каретка пишущей машинки, словно челнок ткацкого станка, впиваясь в каждое слово с той же быстротой, с которой оно было написано, извлекая из чернильных линий черточки такого же желанного и такого же знакомого почерка, как черты лица, как линии руки, что скользит по бумаге, пока письмо пишется. «Ты не можешь мне отказать. Только представь себе этот дом и нас в нем, давай примем предложение Фила, я имею право просить тебя об этом, всего на несколько дней».
