Он смотрит на часы и понимает, что в последний раз бросал на них взгляд довольно давно, совсем как курильщик, который уже стал освобождаться от пагубной привычки и неожиданно заметил, что в этот раз протянул без сигареты дольше, чем обычно: несколько минут с отправления поезда и мгновения, когда поезд проехал мимо моста Джорджа Вашингтона. «Time on our hands». В ушах его звучит голос Джудит Белый, так явственно произносящей эти слова со сквозящими в них искушением и обещанием, но и предупреждением: «We’re running out of time»[31]. Как же мало оставалось им тогда времени, гораздо меньше, чем он мог себе представить, меньше, чем то, чего он боялся: внезапно пустые, без всякого времени в них руки, пальцы сгибаются, загребая лишь воздух, порой они тактильной памятью чувствуют тело, которого не ласкали уже целых три месяца — пустой провал во времени без нее. Мы бежим сломя голову, running out of time, прибавила она, а он не смог распознать предупреждения, не оценил скорость времени, уже зацепившего их, затягивавшего в свой поток. Сколько уже времени ни к кому не прикасались эти руки, не изгибались, послушно повторяя изящную форму груди Джудит Белый, не дотрагивались до ее бледно-розовых сосков, не прижимали к себе детей, бегущих в его объятия по коридору их мадридской квартиры или по гравийной дорожке в саду дома в Сьерре; эта правая рука поднялась однажды во гневе и молнией обрушилась на лицо Мигеля (лучше б в этом замахе ее разбил паралич, пронзив острой болью; лучше б она у него отсохла, не став источником боли и стыда для сына, который, скорее всего, в данный момент не знает, жив отец или мертв, и, быть может, уже стал его забывать). Руки ребенка с нежной кожей, которую так легко поранить, имея дело с суровыми материалами; руки, которые немели от зимнего холода на рассвете, которые согревал в своих ладонях Эутимио — шершавых, изъеденных известкой.
«А как у меня-то сердце кровью обливалось, только взглянешь на ваши руки, дон Игнасио. И растирал-то я их, чтоб согреть, а они прямо-таки как два мертвых воробушка были». Эти руки оказались не способны справиться с пистолетом, который тем майским утром протянул ему Эутимио в кабинете: тем самым, который потом Эутимио поднял и нацелил по центру груди одного из тех, кто подталкивал Игнасио Абеля к кирпичной стене за философским факультетом. Теперь он со стыдом вспоминает, как вспотели тогда его ладони, — не менее позорно, чем прилюдно обмочиться. Время в наших руках: время истончается не постепенно, как поток воды — тот умирает не сразу, став сперва тонкой струйкой, потом капелью. Время заканчивается сразу, в одно мгновение: человек еще жив, а в следующий миг мертв, лицом к земле; прощаясь, ты ничего не знаешь о том, станет ли эта ваша встреча последней, — скажет «пока», а ты больше уже его не увидишь. Время свидания, одного из целого ряда, подходит к концу, но ни один из любовников не знает и даже не подозревает, что оно станет последним. Или же один из них знает, но не говорит: он уже принял решение, но скрывает его, взвешивая слова, что напишет в письме, не решившись сказать в глаза.
