И вот после досадного прокола наступает такое облегчение, что к Аделе он чувствует почти благодарность, и без следа исчезает злость на сына, вызванная его нетерпеливым вопросом, его не знающими берегов ожиданиями, которые, нужно признать, он сам заронил в его сознание, а теперь не имеет возможности подпитывать и сил — погасить. Но ведь ожидания Мигеля — внезапно приходит к нему понимание теперь, по прошествии трех месяцев разлуки и угрызений совести, здесь, в поезде, который с каждой секундой все дальше увозит его от детей, — эти глупые ожидания, заранее приговоренные его склонностью легко соскальзывать в разочарование, раздражали его так сильно именно потому, что слишком походили на его собственные надежды: уязвимость и нервозность сына являли ему зеркало, в которое он, скорее всего, предпочитал не заглядывать. Его точно так же терзало нетерпеливое желание, чтобы как можно скорее завершился этот спектакль — семейная жизнь на примере сцены ужина; он точно так же жил, раздираемый неясными стремлениями, которые не умел контролировать, ослепленный надеждами и ожиданиями, которые никогда не сбываются, неспособный оценить и даже заметить то, что лежит у него перед носом, снедаемый жаждой, чтобы настоящее ушло как можно скорее и наступило будущее — все равно какое, любое из тех будущих, за коими он гоняется, словно за миражами, а они встают перед ним, одно за другим, на протяжении всей жизни, и ни возрасту, ни опыту, ни привычке к разочарованию не удалось эту жажду погасить, это острое лезвие затупить. Хоть бы скорее закончился весь этот ритуал: ужин, за ним — тошнотворный обычай читать газеты, а на самом деле — скользить взглядом по заголовкам, Адела в соседнем кресле, нацепив на нос сильно старящие ее очки, читает журнал или книгу под ежевечерний концерт классической музыки на волне радио «Унион», оба они расположились возле открытого балкона, откуда веет свежестью и, чуть приглушенный, проникает уличный шум. С этого балкона, если б прислушались, они вполне могли бы услышать выстрелы, что седьмого мая оборвали жизнь капитана Фараудо. Хоть бы поскорее пришли дети — получить от родителей пожелание спокойной ночи и поцелуй перед сном: Лита — в пижаме и шлепанцах, с гладко расчесанными на ночь волосами, Мигель — втайне до глубины души возмущенный безапелляционным требованием взрослых отправляться в постель и уловивший своим бесполезным шестым чувством, сейсмографом всяческих угроз их семье, что родители его, разговаривая, практически не смотрят друг другу в глаза; он точно знает, что вскоре мать встанет с кресла и уйдет в спальню, а отец, как можно ожидать, за ней не последует, а закроется у себя в кабинете со своими чертежами и макетами, наполнявшими его жизнь, со своими письмами, которые он то пишет, то перечитывает и немедленно прячет в ящик стола, если кто-то застает его за этим занятием, в тот самый ящик, который он не забывает запирать, повернув в замке маленький ключик, лежащий обычно в кармашке жилета. А поскольку ему нравятся фильмы про Арсена Люпена и Фантомаса (точнее сказать, нет такого вида фильмов, которые бы ему не нравились), Мигель видит себя в будущем специалистом в весьма достойной разновидности криминальной деятельности: так сказать, грабителем в белых перчатках — докой по части вскрытия сейфов, банковских хранилищ, ящиков письменных столов, подобных папиному, где под замком скрывают то, что в кино и в романах зовется компрометирующими документами, — возможно, краденые письма, с помощью которых бессовестный шантажист выкручивает руки некой красавице из высшего общества. Ведь вместо книг, что задают читать в школе, вместо всех этих испанских классиков, суровые тома которых выстроились на книжной полке Литы, Мигель в «Мундо графи-ко» читает графические романы. Заголовок одного из них не дает ему заснуть: «За внешним фасадом нормальности эта семья скрывала позорную тайну».
