Джудит слушала очень внимательно. У нее был этот дар — слушать. Она задавала вопросы, чтобы удостовериться, что правильно поняла каждое слово, и записывала в блокнотик прекрасные, с арабскими или римскими отголосками, названия городков и деревень, мимо которых они проезжали. Внезапно в ней горячим гейзером проснулось желание писать, открылось интуитивное прозрение чего-то совсем не похожего на прежнее, на те попытки, что почти никогда не приносили ей удовлетворения. Наоборот, она потом мучилась от ощущения какого-то подлога, оттого, что по какой-то неведомой ей причине не сумела в полной мере использовать порыв, приведший ее в Европу, свое намерение самой себя образовать, сделаться достойной жертвенного подарка матери. Физическая экзальтация от путешествия в машине вместе с этим человеком и четырех дней впереди оказалась неразрывно связана с неизбежным и неотвратимым желанием написать книгу, что уже столько раз вставала перед ней, маня за собой, словно мираж или ослепительное озарение, которое вот-вот обнаружит себя; смелость любви не оставит ее и когда она сядет перед чистым листом бумаги и коснется кончиками пальцев круглых, отполированных до блеска клавиш — белых букв на черном фоне — пишущей машинки с легким каркасом и быстрым механизмом, этими дополнительными стимулами для скорости создания текста, отмеченного кристальной проницательностью, той самой, что сквозила в ее внимательном остром взгляде на протяжении всего пути. Ей нужно будет рассказать об увиденном, и рассказ этот должен быть отмечен той же стремительностью, в нем так же будут чередоваться образы и ощущения: сухая равнина с синеватым задником гор, которых, кажется, им никогда не достигнуть; глубокие ущелья, где эхом отзываются скачущие по камням потоки воды, а в небе над горными вершинами медленно кружат огромные орлы; ряды олив, бесконечными волнами взбегающие вверх и уходящие вниз, словно в застывшем море красноватых холмов, пока те не потеряются в другом горизонте — синем, еще более далеком. Нужно будет соединить течение повествования с мрачным блеском пейзажей и несправедливостью крайней отсталости и нищеты людей, показать достоинство сухих лиц, когда мимо них проезжает автомобиль, — неподвижных на фоне выбеленных стен домов, выглянувших в сумерках на террасу. На выезде из какой-то деревни, где, казалось, не было ни названия, ни деревьев, ни жителей, а только собаки на солнцепеке посреди пыльной улицы с высунутыми языками, Игнасио Абель вдруг резко затормозил и показал вперед. На разрушенной стене поилки для скота краснели крупными мазками намалеванные серп и молот. А прямо перед ними, поперек дороги, в ряд выстроились мужчины. Защита от солнца — грязные береты или соломенные шляпы. На ногах — альпаргаты, и вельветовые брюки, подпоясанные ремнем или веревкой. На руке у одного или двух краснеет повязка с какой-то политической аббревиатурой: похоже, ОБП{102}. У двоих — тех, что по краям, — в руках по охотничьему ружью, но дула ни в кого не нацелены. Враждебности во взглядах этих людей нет, а есть любопытство — к редкой модели автомобиля, его ярко-зеленому цвету, сверканию хрома на ручках дверей и окантовке фар, наполовину опущенному кожаному верху; особое внимание привлекает явно иностранный вид Джудит. А еще в их взглядах светятся угрюмая неуступчивость, инстинктивная оскорбленность от вида блестящего автомобиля на фоне землистого пейзажа на задворках деревни, глухая ярость от вечно не исполняемых посулов, мессианские ожидания революции. «Эти ничего нам не сделают», — сказал Игнасио Абель, глядя в глаза приближавшемуся к ним человеку и сжимая руку Джудит, что потянулась к рулю, ища его ладонь. Она не понимала смысла того, что этот человек произносит: со странным выговором, хриплым голосом, едва разлепляя губы. В деревне нет работы, сказал он, землевладельцы отказались сеять; не будет и заработков от уборки скудных посевов ячменя и пшеницы: они останутся на корню — тоже по решению землевладельцев. Мы не бандиты, сказал он, и не попрошайки, собираем добровольные пожертвования, чтоб дети с голоду не перемерли. Пока этот человек разговаривал с Игнасио Абелем, товарищи его разглядывали Джудит. Нужно будет упомянуть блеск темных глаз на до черноты загоревших лицах с тенью небритости на подбородках; зубастую улыбку одного из них, того, чей взгляд застлан туманом умственной отсталости; шершавые поверхности всего, на что ни обратится взгляд, под вертикальными солнечными лучами; эти лица, эти вельветовые штаны и черные блины беретов, эти руки, дула ружей, приклады; чувство опасности; то, как взгляды всех сошлись на бумажнике из тонкой кожи и на таких белых, городских руках Игнасио Абеля, то, как притягивает их сверкание золотых часов. Еще один мужчина делает несколько шагов вперед и хватает его за запястье, внимательно изучая часы уже после того, как несколько банкнот перешли в их руки. Напрягшись, хозяин часов наблюдает за тем, как непосредственное воздействие анархистских лозунгов плавно подводит к грабежу. Но он ничего не предпринял, не попытался освободить руку. «Мы — революционеры, а не бандиты», — разобрала Джудит слова, сказанные тем, кто подошел первым: теперь он держит ружье на плече и тянет другого за рукав, чтобы тот отпустил запястье Игнасио Абеля. Слова эти, как ей показалось, были произнесены шутливо, но не совсем: шутка не исключала угрозы. Потерянная улыбка зубастого человека растянулась до ушей. Нужно будет рассказать о страхе, но и о своем стыде за этот страх; о неловком осознании собственного привилегированного положения, оскорбительного для этих людей, и вместе с тем — об остром желании незамедлительно покинуть это место. Но как же ей решиться написать о том, что абстрактная приверженность справедливости оказалась в ней слабее, чем инстинктивное физическое отвращение к этим людям, и о сразу же нахлынувшем облегчении, когда двигатель взревел, машина тронулась с места, мужчины расступились и в облаке пыли остались позади — в пустынной нищете, в остервенении, низводящем их до уровня грабителей с большой дороги, несколько облагороженных повязками с буквами и примитивным анархистским катехизисом.
