Пистолет в компании подноса пустых панцирей, кружек с пивом, пепельницы и скомканных салфеток остался на мокрой мраморной столешнице, где уже во всю ширь успела развернуться неуемная энергия Негрина, заняв все имеющееся пространство, точно так же, как и в любой обстановке, где бы этот человек ни оказался: за письменным столом в кабинете или в лаборатории. Доктор Хуан Негрин пребывал в бесконечном физическом несовпадении с миром, чьи скудные размеры совершенно не соответствуют впечатляющим объемам его тела с присущими ему ритмами, неизменно проигрывающими соревнование с нескончаемой энергией владельца. При виде Негрина у Игнасио Абеля всегда возникало чувство ошибки — несоответствия масштабов, как на чертеже или эскизе, где не просчитаны пропорции одного из элементов. Просто часы оказывались чересчур неспешным для его скоростей механизмом — ему бы что-то типа спортивного хронометра, способного учесть и стремительность череды его действий, и неустанные перемещения. Просторные плащи и пальто становились на нем маломерками, отлично скроенные костюмы — узковатыми, шляпы, что в руке или на вешалке вроде бы были ему впору и даже великоваты, на голову не налезали. Приветствуя Игнасио Абеля, он встал из-за стола в отдельном зале кафе «Лион», и своды подвальчика, до того момента абсолютно приемлемой высоты, сразу же оказались такими низкими, что он был вынужден пригнуться; огромные черные ботинки, шнурки на которых чуть ли не лопались, распирало изнутри; колени под мраморным столиком приходилось сдвигать, чтобы влезали ноги. Акустические характеристики громоподобного голоса требовали простора. Пальцы с хрустом разламывали твердокаменные панцири омаров с такой легкостью, что явным образом справились бы и с более серьезным вызовом. Он вечно находился в разъездах, перемещаясь по Мадриду из конца в конец — в некогда свою лабораторию, в кафе «Лион», в Конгресс депутатов, в Университетский городок, — яростно борясь с лилипутским масштабом вещей, последовательно возникающих на его пути, с оковами различных оболочек: костюмом, недостаточно широким для его габаритов, слишком тесными ботинками, воротничком рубашки и узлом галстука, натирающими шею, пальто, в котором каждый раз, пытаясь его снять, он застревал, автомобилем, из которого он выбирался медленно и с видимым трудом, стараясь протиснуться в штатную дверцу, вызволить свои телеса, зажатые между сиденьем и рулем. Сигары закусывал с таким остервенением, что те разваливались на куски, и резко, с явно излишней силой грохал телефонную трубку о рычажки аппарата, закончив разговор. Его выводила из себя длительность кинофильмов; на концертах он скучал; он откровенно зевал в парламенте, слушая ораторов; ерзал на жалобно скрипевшей под ним скамейке; крутил в пальцах карандаши, невзначай их переламывая. Ему бы страну с необъятными просторами, населенную людьми гораздо выше ростом, с дорогами пошире, со скоростными поездами, со значительно более краткими официальными церемониями, с более расторопными чиновниками и не столь медлительными официантами. При первой же возможности свой выбор он останавливал на самолете как транспортном средстве, хотя обычно это оказывались крохотные летательные аппараты «Испанских почтовых авиалиний», бросавшие очередной вызов его корпулентности. Он брал себе должности и политические обязательства с тем же размахом Пантагрюэля, с которым заказывал доверху, с горкой, подносы даров моря и блюда с хамоном, вино — бутылками, а пиво — увенчанными шапкой пены кувшинами. Парой звонких хлопков в ладоши Негрин подозвал официанта и затребовал немедленно принести еще пива — не только Игнасио Абелю, но и себе, а к пиву — блюдо жареной рыбешки. Когда официант забрал со стола поднос с панцирями всевозможных морских тварей, а также пустые кувшины, на освобожденной поверхности пистолет проступил еще более наглядно: банальный, как пепельница, несоразмерный и ядовитый, как скорпион.
— Итак, вы намереваетесь отправиться в один из этих богатеньких американских университетов, — сказал он, беря быка за рога, ни в коей мере не тратя драгоценное время на привычное испанское хождение вокруг да около. — Что ж, не мне вас упрекать.
— Всего на один учебный год. И только с вашего разрешения.
— Со мной можно не лицедействовать, Абель. Не делайте вид, будто это пустяк для вас. Вы желаете сойти со сцены, как и всякий обладающий хоть каплей здравого смысла. Уехать на время куда подальше, следить за всем со стороны, увезти семью в такое место, где она будет в безопасности. Насколько возможно. На совесть делать свою работу, имея в распоряжении растущий банковский счет и не копя в свой адрес негатива. И все это не считая такого пустячка, как возможность появиться на улице без риска, что некий безумец влепит тебе пулю в лоб во имя то ли Социальной Революции, то ли Священного Сердца Христова или что ты чисто случайно поймаешь чужую пулю, которая предназначена не тебе, а то и вовсе была выпущена обалдевшим от нервов полицейским, что тоже, как известно, случается.
