Но вот бульвар Прадо погружен в кромешную тьму и тишину; будто ты неожиданно оказался в другом городе совсем иной эпохи, где поднимаются к небу огромные сумрачные деревья, а за ними встают классицистические фасады с колоннами и гранитными карнизами, будто ты — в городе, невосприимчивом к трещинам и разломам далекого плебейского будущего. Игнасио Абель шагает по центральной дорожке, то и дело окидывая взглядом проезжую часть, надеясь, что подойдет трамвай или попадется такси. К вокзалу он бежит так быстро, что рубашка успела пропитаться потом. Однако Джудит с тем же успехом могла отправиться и на Северный вокзал, и если оно так, то шанс найти ее будет упущен. К тому же она могла уехать из города на машине. Внезапно сердце упало: ведь Джудит с равным успехом могла бы укрываться и в доме Филиппа ван Дорена — не лучше ли ему вернуться и пойти на Гран-Виа? Или побежать в пансион на площади Санта-Ана? Весь Мадрид картой лежит перед ним лабиринтом возможных маршрутов, списком различных пунктов отправления. По дорогам на Ла-Корунью и Бургос город покидали груженные чемоданами автомобили с опущенными шторками на окнах, автомобили тех, кто отправлялся на север, в аристократически долгий летний отпуск, и тех, кто заранее, на всякий случай, бежал из города и из страны, и очень многие — заранее зная о том, о чем все шептались и чего опасались, причем с достаточной степенью определенности: о том, что должно было случиться, о том, что в тот момент, очевидно, уже случилось, — о буре, которая раю рвет небо первой молнией, расколет его первым раскатом грома, однако никому не было дано предвидеть тот миг, когда обрушатся на землю потоки воды и начнется потоп. Никому не дано знать грядущее, никто не может предугадать размер катастрофы — даже те, кто всеми силами ее приближал. В данный момент Игнасио Абель приближается к вокзалу Аточа, влекомый инерцией своего собственного, ни на чем не основанного решения, — скорый поезд под парами, готовый отправиться в путь, гудки паровоза и клубы пара над ним, и Джудит Белый, высокая и прекрасная, на подножке вагона, в шляпке и дорожном костюме; и вот поезд трогается, и она соскакивает на перрон, чтобы пасть в его объятия — его кипящий мозг рвут на части самые разные импульсы и образы. Джудит бежит от него и из Мадрида этой ночью, изобилующей заревами пожаров и бушующими толпами; Адела с детьми, отрезанная от него, на даче, в окруженном сосняками доме на той стороне Сьерры, и она ждет новостей в маленьком поселке, где электричество отключается в одиннадцать вечера, куда не слишком надежно доходит радиосигнал, где единственный телефонный аппарат имеется на железнодорожной станции; а сам он, с прощальным письмом Джудит Белый в кармане брюк, с этим повлажневшим от пота листком, перебегает площадь Нептуна, уворачиваясь от мчащихся автомобилей, водители которых бешено жмут на клаксоны в том же ритме, в каком накатывает гул взволнованной потной толпы во всю ширь улицы Каррера-де-Сан-Херонимо перед зданием Конгресса депутатов, где ярко светятся распахнутые настежь окна, но высокие массивные двери заперты. Сначала он не понимает, что именно кричит эта толпа, что за слово в унисон повторяют глотки всех присутствующих, что за сила подчинила себе движения этой массы людей, направив эти мощные потоки, этот перехлестывающий через край паводок. В фонтане Нептуна бултыхаются несколько парией в попытках карабкаться по статуе и прикрепить красное знамя к трезубцу Нептуна, дальность раскалывалась на самые невероятные образы, неожиданно заурядные, создавая ощущение киноленты, в которой не хватает некоторых кадров: откуда взялось оружие, которое теперь в руках почти у каждого, и руки потрясают им с видом скорее торжествующим, чем воинственным? Откуда вынырнули роскошные автомобили, на боках которых краской намалеваны аббревиатуры рабочих профсоюзов, а за рулем — не степенные шоферы в форме и с фуражкой, а юнцы в расстегнутых рубахах или пролетарских комбинезонах с сигареткой в зубах, что жмут на педаль газа с громкими криками, будто ударяя по бокам лошадки, пуская ее в галоп?{124} Но стоит спуститься по бульвару Прадо, и снова воцаряются мрак и тишина: свет фонарей с трудом выцарапывает громаду музея, его колоннаду. Когда-то он гулял здесь с Джудит, ходил по дорожкам с подстриженным кубом миртом по бокам, с зелеными газонами, под сводами гигантских кедров; та давняя экскурсия в утонувший сейчас во мгле Ботанический сад, откуда, из-за закрытой ограды, доносятся сейчас ароматы плодородной земли и бурной растительности. В зелени бульвара угадывается мельтешение каких-то теней, краснеют огоньки сигарет. Уличные проститутки и их небогатые клиенты присматривают подходящие уголки для ночного блуда. На дальнем конце пыльной площадки, там, где еще вертятся пустые карусели покинутой всеми ярмарки, виднеется широкий овал вокзального купола. Бумажные фонарики, трехцветные флажки, варварски расписанные вызывающе яркими красками киоски, домики-тиры с девушками-зазывалами, которые печально смотрят в пустоту или водят помадой по надутым губкам, раструбы громкоговорителей, откуда при полном отсутствии слушателей по-прежнему звучат пасодобли корриды и обычный репертуар шарманки. Афиша обещает удивительные зрелища: сиамских близнецов, сросшихся головами, и женщину-черепаху, у которой имеются ладони и стопы, но нет рук и ног. Под навесом киоска с напитками хмуро курят мужчины, сгрудившись возле радиоприемника, откуда льются звуки военных маршей и танцевальной музыки. Вокзальный фасад из стекла и металла ярким маяком сверкает на границе ночи, за которой только пустыри и дальние окраины Мадрида, еле заметные огоньки на недалеком сельском горизонте. Дома с освещенными окнами кажутся черными картонками на темно-синем фоне июльской ночи.
