По улице Аточа едет горящий трамвай, за ним — шлейф черного дыма, над вагоном пляшет грива из языков пламени, над проводами сыплются снопы синих искр. Другой пожар рвется в небо над крышами — столб дыма, подсвеченный изнутри пламенем, с жадностью пожирающим кровлю церкви. Если Джудит едет на поезде, остановить ее он уже не сможет: часы на башне вокзала показывают десять часов и десять минут. Но ведь может оказаться, что поезда этим вечером не отправляются, а если и отправляются, то с немалым опозданием, подчиняясь ритму судорожных конвульсий города. Не сесть ли ему самому в поезд и не вернуться ли в тот городок в горах, где ждут Адела и дети, отрезанные от мира в доме, где электрический свет вскоре погаснет и останутся лишь свечи и керосиновые лампы? Слишком много желаний, слишком много обязательств и неотложных дел, мысли не согласованы с действиями, и сознание разлетается осколками разбитого зеркала, пока он идет по вестибюлю и перронам на этом вокзале, на первый взгляд никак не затронутом уличными волнениями и беспорядками, откуда ночные экспрессы отправляются с той же невозмутимостью, с какой бегают по кругу карусельные лошадки и машинки на ближайшей ярмарке. Хорошо одетые люди смотрят из окошек темно-синих вагонов компании Wagon-Lits, носильщики в форменной одежде толкают тележки с горами багажа, чемоданов с металлическими уголками, обклеенных названиями всевозможных заграничных отелей. К летнему отпускному сезону Северная железнодорожная компания, как и каждый год, заготовила целую линейку самых разных, на любой кошелек, проездных билетов, в том числе туда и обратно. Лучшие семейства Мадрида садятся в ночной экспресс с пунктом назначения Лиссабон. Он высматривает ее в толпе: обводит взглядом все лица, одно за другим, — тех, кто смотрит из окон, тех, кто идет по проходу в вагоне, тех, кто сидит в вагоне-ресторане; далеко впереди, со спины, он вдруг замечает фигурку, которая на миг кажется ему силуэтом Джудит, но нет, это незнакомка, ничуть на нее не похожая. «Она все еще здесь, не уехала: у нее не было времени, ей не хватило решимости, или билеты на поезд оказались раскуплены, так что если я вернусь домой, то найду от нее там еще одну записку, или зазвонит телефон, и это будет она: разумеется, она решится звонить мне домой, потому что знает, что я в квартире один». Трое в гражданском, с винтовками в руках решительно направляются прямо к нему. Лязгает затвор, холодное дуло вонзается в грудь. Голову одного из этой троицы украшает низко надвинутая на лоб военная фуражка. У того, кто держит его под прицелом, в углу рта дымится сигаретка, отчего он щурится. У третьего под расстегнутым пиджаком, на поясе — кобура с пистолетом.
— Стой! Документы!
Сначала Игнасио Абель не понял, кто эти люди — с оружием, но без формы — и с какой стати они так беззастенчиво требуют документы. По чистой случайности удостоверение личности у него с собой, в портфеле: удостоверение и членский билет ВСТ{125}.
— Господин, а туда же, с профсоюзным билетом! — Они так и сяк вертели членский билет в свете фонаря, сомневаясь в его подлинности; тот, кто держал его под прицелом, ствола не опускал. Винтовка с такого близкого расстояния казалась чем-то огромным, грубым, тяжеленным — бревно с железяками. В руках этого молодого и очень нервного парня, явно не привыкшего управляться с этой штуковиной, она запросто может случайно выстрелить, и пуля вмиг разорвет ему в клочья грудь или голову. И умрет он прямо здесь и сейчас, внезапно, без всяких предупреждений, этой летней ночью, в шаге от хорошо одетых пассажиров, которые нетерпеливо поглядывают на часы, ожидая отправления поезда на Лиссабон, умрет вследствие происшествия, никак не связанного с событиями его жизни, на перроне Южного вокзала. Где-то рядом послышались крики и выстрелы: пули, ударив в металлические балки, зазвенели, сверху просыпался дождь мелких осколков стекла. Трое мужчин мгновенно теряют всякий интерес к Игнасио Абелю и, откликаясь на чей-то призыв, устремляются прочь с выразительными движениями киногероев: пригнувшись, с оружием в руках, они поворачиваются то в одну, то в другую сторону.
