Однако в памяти смешаны и места, и отрезки времени, и лица той ночи — отдельные кадры киноленты в фантастическом городе, по которому, словно в закоулках какого-то сна, он перемещается в поисках Джудит. Чередуются зарева пожаров и пустые, словно черные туннели, улицы; сирены и выстрелы, звон колокольчика автомобилей службы спасения; динамики радиоприемников у дверей кафетериев, из них — срочные выпуски новостей: победные правительственные сообщения или, по кругу, бесконечно: «Брось вишен индюку» и легкая, в стиле фламенко, оркестровка «Моей кобылы»{127}: «Скачет моя кобыла быстрее ветра через Пуэрто да на Херес». Всем членам рабочих профсоюзов следует незамедлительно явиться к местам расположения соответствующих организаций. Он бы тоже поскакал, как кобыла, если б только мог. Он старается идти энергичнее, опасаясь двигаться слишком быстро, — не хватало еще возбудить подозрение: человек, одетый как он, никак не может проживать в этих кварталах, а уж тем более бегать с черным портфелем по улицам в столь позднее время. Прикрыв нос и рот носовым платком, он выбрался с площади, где пылала церковь; угорев, теперь он плутает в некогда хорошо знакомых переулках, припомнить которые ему никак не удается. В сновидениях, очень похожих на эту реальную ночь, он будет бесконечно бродить в поисках Джудит Белый по городским лабиринтам, знакомым и вместе с тем фантасмагорическим. По улице, вдруг совершенно безлюдной, навстречу ему движется слепец с собакой поводырем, постукивав по фасадам домов палочкой — хотя нет, не палочкой, скрипичным смычком. То там, то здесь рассыпаются выстрелы, и пес колесом выгибает спину и поскуливает от страха, натягивая веревку, завязанную мертвой петлей на его шее. С площади Хасинто Бенавенте над крышами виден уже подсвеченный циферблат на башне «Телефоники». По улице Карретас рысью проскакал эскадрон жандармов, обозначив звоном подков по булыжной мостовой неожиданный отрезок тишины и безлюдья, а чуть дальше уже стеной встает гомон — понятное дело, на Пуэрта-дель-Соль. Разбитая витрина магазина религиозной литературы и предметов культа. Книги, образа, гипсовые статуэтки рассыпаны по мостовой, их с траурным видом собирают двое — мужчина и женщина, и оба испуганно оборачиваются, заслышав чьи-то шаги. Тротуары улицы Карретас наполняются людьми, идущими к Пуэрта-дель-Соль, — это те, кому только что удалось добраться до столицы из тех жарких областей, где куда больше бедности: тротуары заполнены жителями дальних предместий, обитателями хижин и пещер возле мусорных пустырей и зловонных рек, глубочайших клоак самой примитивной нищеты; теперь многолюдными племенными группами они стекаются к центру города, никогда прежде их не принимавшему, идут в грязных беретах на немытых головах, с беззубыми ртами, косящими глазами, идут босыми или в обмотках — сырой человеческий материал, предшествующий какой бы то ни было политике, так ослепленные огнями города и заревом пожаров люди, будто их перенесло из самого сердца Африки. Железные засовы на облюбованных бандерильеро{128} и танцовщиками фламенко тавернах с лязгом падают при их приближении. Парни, гроздьями свешиваясь с грузовиков, что проносятся мимо, визжа тормозами, едва удерживаясь на поворотах, приветствуют это шествие, размахивая знаменами и вздымая кулаки, но эти люди только изумленно, никак не реагируя, таращатся, далекие от какой бы то ни было идеологии, с глубоким сарказмом следя за детскими повадками этих цивилизованных. Разбуженные заревом пожаров, они выплеснулись из своих пещер и шалашей, словно повинуясь общему древнему импульсу. Они идут со своими узлами и скудными пожитками кочевников, со стаями собак, женщины — с детьми за спиной или на груди. Никогда прежде до этой ночи не решались они наводнить своими телами, столь многочисленными группами те самые улицы, что всегда были для них под запретом. На углу улицы Кадис внезапно закручивается людской водоворот, втягивая в себя и Игнасио Абеля. Растрепанные женщины и целая туча ребятишек берут штурмом бакалейную лавку, двери которой распахнуты настежь. Стеклянные и жестяные банки в огромной витрине одна за другой переворачиваются, их содержимое высыпается на прилавок. Женщины горстями распихивают по карманам чечевицу и турецкий горох, выбегают на улицу с охапками батонов и связками колбас. Кто-то резким движением скидывает на пол весы. Лезвие ножа вспарывает мешок с мукой, и дети немедленно затевают веселую игру, подбрасывая вверх белые облачка, валяясь по полу: огромные глаза на выбеленных лицах. Чья-то рука лезет Игнасио Абелю в карман брюк; кто-то дергает за портфель, стараясь вырвать. На самом верху лестницы появляется хозяин лавки — с проклятиями на устах, закрывая лицо руками. В грудь ему упирается дуло винтовки. Лавка выходит в узкий, насквозь пропахший мочой и горелым маслом переулок, в нем — строй мусорных баков с отходами из соседнего ресторана. Игнасио Абель останавливается обтереть пот с лица и оттряхнуть с себя муку, когда за его спиной звучат слова:
— Зятек, кого я вижу!
