Едва поезд отошел от предыдущей станции, он приготовился к выходу, взволнованный приближением к точке, где больше не будет промедлений, вновь взбудораженный после краткой передышки пути, охваченный растущим нежеланием прибывать в пункт назначения, почти инстинктивным отторжением, усугубляемым усталостью, что ослабляет мышцы, заставляет замечать тяжесть собственных рук и ступней, отекших внутри ботинок с будто ставшими свинцовыми подошвами. Прежде чем подняться, он один за другим проверил все карманы, невротично удостоверился в их содержимом — каталог мелочей, к которому на этом этапе свелась вся его уверенность в собственной идентичности: паспорт, бумажник с документами и фотографиями, последнее письмо Джудит Белый, письмо Аделы: я не знаю где ты сейчас и что делаешь хотя и могу представить но если захочешь вернуться ко мне и своим детям когда все это закончится ведь когда-нибудь же оно закончится моя дверь для тебя открыта. Он сходил в туалетную комнату и там, перед зеркалом, в трясущемся поезде, кое-как умылся, причесался, поправил галстук, стряхнул выпавшие волоски и чешуйки перхоти с воротника плаща, прополоскал рот из опасения, что тому, кто придет встречать его на станцию, покажется неприятным запах, осмотрел ногти на руках: не очень-то чистые, да и подстричь бы не мешало. Отметил круги под глазами и дряблое дрожание кожи под подбородком при вибрации поезда — отвисший второй подбородок, которого всего несколько месяцев назад точно не было, а может, тогда он не обращал внимания на подобные вещи, попросту не замечал. Вспомнилось вдруг, как однажды он брился перед зеркалом, как поднял глаза от крана, под которым ополаскивал бритву, и увидел рядом со своим лицом гораздо более молодое лицо Джудит; и как ее волосы коснулись его скулы, когда ее нагое тело прильнуло к нему сзади в том доме на берегу моря, где они впервые проснулись вместе. Но это всего лишь вспышка памяти, такая короткая, что, угаснув, она не оставила после себя горечи, не растревожила истинную связь между прошлым и настоящим. Нет уже ни того мгновения, ни того мужчины, что оборачивается к обнаженной женщине, не закончив бриться, в ванной комнате с красной плиткой на полу и белеными стенами, с запахом Атлантики, врывающимся в окно. Он рассматривает то место на шее, где потертый грязноватый воротник подпирает дряблую плоть, и сожалеет лишь о том, что не осталось у него чистой рубашки, чтобы переодеться, и что вовремя не заметил он отсутствия пуговицы (но если постараться, то можно прикрыть это галстуком). Встречающие обратят внимание на эти детали точно так же, как и сам он с глубоким неудовольствием отмечал их в других всего несколько месяцев назад — например, в облике профессора Россмана: тот битый час мог анализировать утонченность формы швейной иголки, добираясь до найденных в палеолитических захоронениях древнейших костяных игл, которыми сшивались шкуры (и вдруг совершить прыжок во времени, чтобы отметить скоростную работу машинок «Зингер»), но был решительно неспособен продеть нитку в ушко иголки, в силу чего ходил в последнее время с пустыми, без пуговиц, петлями и надорванными карманами. Мысль о том, что через пару минут он предстанет перед незнакомцем, окажется под чужим пристальным взглядом со слишком близкого расстояния, что после столь долгого молчания придется вести беседу по-английски, почти ужасает его; но еще страшнее становится, когда он начинает воображать, что сойдет-то на нужной станции, но никто не будет встречать его на перроне. По вагону прошел контролер, вибрирующим баском выкликая название станции, и сделал ему знак, подтверждая, что на этот раз данному пассажиру действительно пора выходить. Поезд ускорился, скрежет колес и шестерен усилился по мере приближения к кромке воды, стаи птиц взвились из желтых зарослей тростника. Затем состав стал замедлять ход, повторяя изгиб пути, и Игнасио Абель из окна тамбура увидел большие черные буквы названия — «Райнберг» — за секунду до полной остановки поезда.
