— Это не карты. Это чертежи. Я работаю в Университетском городке. И вам это известно.
— Нам можешь не выкать, здесь все свои.
Они теряли терпение или начинали скучать, по крайней мере двое подчиненных — бывший курьер и другой, тот, что с выбритыми буквами на затылке, по которому время от времени проходился мятым носовым платком, отирая пот. В квартире с закрытыми ставнями было жарко. Бывший курьер с нарочитой наглостью окинул взглядом бумаги на письменном столе и сбросил их на пол; когда же Игнасио Абель поднял на него взгляд, тот отвел глаза в сторону и весело взглянул на товарища. А потом стал один за другим выдвигать все ящики и швырять их на пол, даже не глядя на содержимое. Наткнувшись на ящик, закрытый на ключ, обратил на это внимание своего начальника.
— А этот у тебя зачем под замком?
— Так, ничего особенного. Вот ключ.
— И ты не боишься?
— Нечего мне бояться.
— Цигарку?
— Нет, спасибо.
— Ты, видать, привык к табачку классом повыше.
— Просто я не курю.
— Ладно, уходим.
На какой то миг он почувствовал облегчение, расслабился гораздо сильнее, чем позволило бы в том признаться чувство собственного достоинства. Но затем перехватил взгляд начальника патруля и заметил улыбку бывшего курьера, прятавшего глаза, и понял, что множественное число включает в себя и его: «Ладно, уходим». Трое мужчин не сделали ничего. Не подошли к нему с угрожающим видом. Тот, что в пилотке с кисточкой, на что-то наступил, и тут же послышался звон разбившегося стекла и треск ломающейся древесины. Рамочки с фото Литы и Мигеля на качелях на письменном столе больше не было.
— Секунду, — сказал он, к своему неудовольствию уловив в собственном голосе нотки страха, — здесь, должно быть, какое-то недоразумение.
— Никакого недоразумения, — произнес начальник, с сигаретой в левой руке, а правую, с дорогими часами на запястье, на которые раньше Игнасио Абель почему-то не обращал внимания, держа в кармане. — Неужто ты думаешь, что обвел бы нас вокруг пальца этими своими членскими билетами да снимками с какими-то республиканскими сморчками. Нам никто не указ. Для нас ты никто. Даже хуже. Товарищи со стройки очень хорошо тебя помнят. Тебе всегда хватало времени нанять штрейкбрехеров и вызвать штурмовиков: всякий раз, когда объявлялась забастовка. Теперь за все и ответишь.
К своему стыду, голос его дрогнул, когда он стал говорить, что у них нет никакого права и никаких полномочий его задерживать; начальник патруля ответил, что полномочия и власть — это они и есть; бывший курьер схватил его за левую руку, а тот, что в пилотке с кисточкой, — за правую; в клещах этих больших и чужих рук он почувствовал стыд за свои дряблые мускулы; не толкая и не волоча его за собой, они провели его через переднюю мимо привратника, который по-прежнему стоял там с исполненным смирения взглядом. Игнасио подумал о Кальво Сотело: как тогда все удивлялись, что той ночью, когда за ним пришли, всего-то несколько недель назад, он не оказал сопротивления, не настаивал на своем депутатском иммунитете; вспомнилось и о соседе из квартиры напротив — таком маленьком, когда смотришь на него в дверной глазок, — и о том, как тот вышел на площадку в пижаме, а жена его, упав на колени, неловко цеплялась за штаны одного из тех, кто уводил мужа. Пока он был в своем доме, но уже где-то далеко. Спустившись на несколько пролетов, Игнасио Абель услышал, как где-то закрылась дверь: вероятно, кто-то из соседей смотрел в глазок, горячо благодаря Господа Бога, что пришли не за ним, и упиваясь пьянящим ощущением миновавшей опасности. Двигатель черного автомобиля, в котором его увезут, завелся сразу же, как открылась дверь парадной. Фургон с рекламным щитом на крыше, на нем — кусок мыла с пузырьками вокруг. ТУАЛЕТНОЕ МЫЛО ЛОПЕС. Бывший курьер, широкой ладонью пригибая ему голову при входе в салон, больно надавил на череп.
— Ты ж гордился своей должностью? Изо всех сил торопился закончить работы? Гляди-ка, как здорово выходит: в аккурат едем в твой любимый Университетский городок.
