Автомобиль движется по узкой дороге, с обеих сторон окаймленной огромными деревьями, за ними, дальше, мелькают леса в осеннем убранстве, луга, где пасутся лошади, одиночные фермы и выкрашенные в белый цвет ограды, сияющие в свете заката. Над волнистыми лугами поднимается хорошо заметный в косых лучах солнца легкий пар от земли, увлажненной и оплодотворенной дождями, укутанной одеялом осенних листьев, которые будут медленно и долго разлагаться, пока не станут перегноем. Ему вспоминаются его первые путешествия по плодородным и сырым равнинам Европы, туманные рассветы в окне поезда, дневной свет, в котором взору открываются прямые ряды деревьев по берегам величавых рек, по краям распаханных полей. Какое бесстыдство — приехать сюда из испанских неугодий, с высохших равнин, голых каменистых плоскогорий, где обитают только коты да человеческие существа, что прячутся в пещерах, и у них всех — и у мужчин, и у женщин — кожа такая же выдубленная солнцем и жесткая, как и та местность, в которой они кое как выживают, ковыряя землю, они обезображены зобом, их глаза косят, а спины согнуты несправедливостью — неизбывным проклятием.
«Не нужно впадать в отчаяние, дружище Абель, как эти посыпающие голову пеплом господа поколения девяносто восьмого года — Унамуно и Бароха, а также им подобные, — говорил Негрин, хохоча. — Хватит и двух поколений, чтобы улучшить породу, и при этом не нужна никакая евгеника, никакие там пятилетние планы. Аграрная реформа и здоровое питание! Свежее молоко, белый хлеб, апельсины, водопровод, чистое нижнее белье… Если б нам только дали достаточно времени — и противники, и свои же…»
