— Президент Республики, как вам, я полагаю, уже известно, оставил Мадрид, — невзначай роняет ван Дорен, устремив внимательный взгляд на Игнасио Абеля и желая удостовериться в том, что его подозрения, что тот ничего не знал, верны. — По всей видимости, правительство тоже вскоре эвакуируется, если уже этого не сделало, но тихо, без огласки. Ваша семья в безопасности, далеко от Мадрида? Помнится, когда мы с вами в последний раз виделись, вы упомянули, что оставили их в Сьерре. Если желаете, мы могли бы устроить так, чтобы они приехали к вам сюда, через какое-то время, естественно. Другие наши преподаватели, которых мы вывезли из Европы, и прежде всего из Германии, в подобной же ситуации. Что, кстати, сталось с вашим другом, профессором Россманом?
Услыхав это имя, Стивенс на мгновение оборачивается — лицо его покраснело.
— Профессор Карл Людвиг Россман? Он ваш друг, профессор Абель?
— Был, — произносит он, но так тихо, что Стивенс не слышит его ответа в шуме мотора, зато его слышит ван Дорен и моментально клюет наживку, предчувствуя возможность разузнать что-то новое.
— Он умер? Недавно? Не знал, что Россман был нездоров.
— На нашей кафедре мы восхищались им ничуть не меньше, чем Брёйером или ван дер Роэ. — Стивенс, разволновавшись, отрывает глаза от дороги и выворачивает шею к Игнасио Абелю — быстро и далеко, как птичка. — А вы действительно с ним работали? Как волнующе! В Веймаре, в Дессау? Его статьи тех лет не имеют себе равных. Этот анализ различных предметов, его рисунки… Если подумать, профессор Абель, при полнейшем моем к вам уважении, в некоторых ваших проектах чувствуется влияние Россмана.
Ван Дорен не реагирует на Стивенса, даже его не слушает — он во все глаза смотрит на Игнасио Абеля — голова слегка склонилась к плечу, одна бровь поползла вверх, сигарета зажата в прямых пальцах: он уже догадался.
— Его убили? В Мадриде?
