В надежде застать Негрина Игнасио Абель пошел в кафе «Лион», но там сказали, что Негрина у них нет, что тот очень спешил и лучше бы спросить о нем в народном доме{138} на улице Пиамонте или в Военном министерстве. Негрин, и всегда чрезвычайно деятельный, а в военное время пуще прежнего, только что уехал и из тех двух мест: Абель разминулся с ним на считаные минуты. «Дон Хуан целыми днями туда-сюда ездит, — поведал ему чистильщик ботинок при кафе „Лион" пылавший к Негрину безграничной любовью. — Он может и в Сьерру на машине отправиться, загрузит ее под завязку буханками хлеба и консервами для парней из милиции и едет. И в госпитале может объявиться — примется там медсестричек учить, как делать перевязки. Вы ж сами знаете: этот человек не знает усталости! А когда выдается свободная минутка, приезжает сюда, чтобы почистить ботинки да опрокинуть кружечку пива. Как жаль, что не привозят больше его любимых норвежских омаров! Какой человек! Нам всем бы здорово подфартило, окажись он во главе правительства, когда взбунтовались фашисты. А недавно как раз поползли слухи, что его скоро повысят — до министра, самое меньшее. Какая голова! Я тут на днях ему говорю: скинуть бы мне, дескать, пару десятков лет с плеч долой, так и я бы на фронт пошел фашистов стрелять, а он мне в ответ: „Агапито, ежели вы хорошо умеете чистить ботинки, то и чистите себе спокойненько ботинки — весьма достойное занятие. Нам, испанцам, очень бы помогло, если б каждый из нас вместо того, чтоб языком без конца чесать, делал бы на своем месте свою работу, и делал бы ее хорошо…" Хотите ему что-нибудь передать?» На фасаде почтамта — огромный плакат, с одного конца его треплет ветер, на плакате — милиционеры в профиль: крепко сжимая ружья со штыками, печатают шаг на красном фоне зарева пожара. Революция — апофеоз яркого многоцветия типографского искусства; война — каталог побед, анонсируемых или заклинаемых плохо пропечатанными газетными заголовками с восклицательными знаками в конце и фотографиями в рамочках, на которых группы добровольцев — неизменно победителей — вздымают к небу винтовки на вершинах утесов или на башнях городов, только что отбитых от неприятеля. Несокрушимое кольцо вокруг Теруэля, которое замыкают наши войска, сжимается все теснее; переход города под контроль Республики означает смертельный удар для мятежников. Наступление наших войск на Гранадском фронте позволяет предвидеть весьма скорое падение города, где положение мятежников в высшей степени неустойчиво. На площади Сибелес ленивое стадо коров стало причиной транспортного коллапса: трамваи и милицейские фургоны встали. Перед стадом движется оркестрик — трубы и барабаны, — в свою очередь предваряемый транспарантом, а завершают всю процессию стайки мальчишек: они печатают шаг и делают вид, что дуют в трубы или стучат в барабаны, кое-кто — в сложенных из газет треуголках. На оглушительный гвалт автомобильных клаксонов и трамвайных колокольцев пастухи отвечают поднятым в знак приветствия кулаком, позируя перед камерами фотографов — в надежде получить неожиданный ракурс те залезли на фонтан со статуей богини Кибелы. Героические трудящиеся коллективизированных фермерских хозяйств снабжают мясом борющийся с фашизмом народ Мадрида. Игнасио Абель, прикрывая рот и нос носовым платком, перешел на другую сторону бульвара Ла-Кастельяна, над которым стоит густой запах навоза, разогретого жарким летним солнцем. На бульварах, среди деревьев, беженцы из окрестных деревень и поселков натянули куски парусины и развели костры, привязав ослов к деревьям, их козы обгладывают с кустов веточки. Куда все они денутся с наступлением холодов, если к тому времени все это не закончится? Можно ли будет дать им всем крышу над головой и пропитание, если каждый день в столицу стекаются все более многочисленные и жалкие толпы, входя в город и растекаясь по улицам, что служат продолжениями южных шоссе, спасаясь бегством от врага, остановить которого никому не под силу, если не принимать во внимание фантастический мир газетных заголовков и военных сводок по радио, сдабриваемых гимнами. Откуда возьмутся одеяла, зимнее обмундирование, сапоги для ополченцев, что сражаются сейчас с голой грудью, обутые в альпаргаты? К своему крайнему удивлению, он обнаружил, что, оставшись без человеческого общения, которое обеспечивали ему брак с Аделой и любовь Джудит Белый, он оказался практически полностью лишен контактов с людьми, что он одинок, как отшельник, что покинул свое заточение и не имеет никакого представления о внешнем мире. Тесные связи, которые были у него на работе, не выходили за ее рамки и так и не переросли в дружбу. Если не считать той же Джудит, он не может припомнить, чтобы хоть с кем-то, хоть когда-то, хотя бы раз говорил по душам. Сердечность отношений с Морено Вильей или Негрином всегда была ограничена строгими рамками сдержанности. Смесь глубоко запрятанного тщеславия и острой неуверенности из-за своего происхождения всегда мешала его легкому и непринужденному общению с большинством коллег-архитекторов. Бегая по Мадриду в поисках профессора Россмана, будучи лишен обычной жизненной определенности, которую обеспечивали ему работа, семья и потерянная возлюбленная, он воспринимал свое одиночество как своего рода бессилие, как отсутствие якоря, как нечто, что оторвало его от прежних привязок намного раньше, чем родной город и вся страна оказались в открытом море из-за военного мятежа, из-за того, что уже стало настоящей войной, вне всяких сомнений, хотя кафе и кинотеатры все еще полны народу, хотя марши милиционеров неизменно отличаются отсутствием воинственности и граничат с пародией (однако с фронтов возвращаются грузовики, груженные трупами, а люди бегут из городов и поселков, расположенных все ближе к Мадриду; и в судейский морг на улице Санта-Исабель каждое утро прибывает новый урожай мертвых тел, собираемых мусоровозами у оград кладбищ, в кюветах и на пустырях окраин Мадрида). Каким же одиноким он был, насколько отделенным от других — единственный сын, рано осиротевший, доверенный каким-то невнятным попечителям, защищенный не столько собственными интеллектуальными способностями и упорным стремлением получить образование, сколько мудрым предвидением отца, который, зная о своей болезни, скопил денег и принял необходимые меры, чтобы обеспечить сыну поддержку, когда его уже не будет на этом свете, чтобы мальчику не пришлось бросить школу, чтобы он смог продержаться в годы студенчества, хранимый лишь грозными тенями умерших, следившими за тем, чтобы тот неукоснительно следовал по пути, обеспеченному ему их жертвой. «Останешься один-одинешенек, сыночек», — говорила ему мать, проводя по его лицу негнущимся, искореженным тяжелой работой пальцем, когда лежала на койке в муниципальной больнице перед самой своей кончиной. Материнская рука после смерти так и продолжала сжимать его руку, и ему пришлось отгибать палец за пальцем, чтобы положить потом ее поверх одеяла. Такой же одинокий и далекий от всего на свете, как тот Игнасио Абель, о котором, по странному капризу памяти, он вспомнил теперь, такой, каким он был более тридцати лет назад, когда, схоронив мать, шел пешком с Восточного кладбища к темной и теперь уже совсем пустой привратницкой на улице Толедо. Шел быстро, повесив голову, не разбирая дороги. Когда он наконец добрался до улицы Толедо, там уже горели газовые фонари. Если сейчас поторопиться, если ему улыбнется удача или поможет хитрость, то он, возможно, еще успеет спасти профессора Россмана. Он стучался в двери странных полуофициальных ведомств и в ворота конфискованных дворцов, в которых, как ему сказали, устроены теперь подпольные тюрьмы. Во внутренних дворах там фырчали работающие двигатели машин и люди в гражданском, вооруженные винтовками и внушительных размеров пистолетами, засунутыми под брючный ремень, преграждали ему путь и подвергали бесконечным расспросам, не обязательно прекращавшимся, когда он открывал портфель и вынимал оттуда документы, доказательства своей политической благонадежности: членский билет Социалистической партии, членский билет Всеобщего союза трудящихся и пропуск, выписанный, чтобы он мог, не подвергая себя опасности, проходить на остановленную стройку Университетского городка. Он называл имя профессора Россмана, объяснял, что тот — знаменитость, иностранец и антифашист, нашедший убежище в Испании; показывал его фотографию, которую принесла с собой его дочь: одну из тех фотокарточек, которые он сделал заранее, чтобы иметь наготове, если все же придет положительное решение на его ходатайство о выдаче американской визы. Абель внимательно наблюдал за реакцией этих людей: не проскользнет ли в их глазах узнавание, признаки соучастия. Ничего не добившись, он убирал фото в карман и снова выходил на улицу, следуя неохотно данному совету: возможно, стоит обратиться с запросом в Общество изящных искусств, в Главное управление безопасности, в ЧК на улице Фоменто.
