Он был уже мертв, но Абель еще несколько первых дней сентября безуспешно разыскивал его, без какого-либо заранее составленного плана перемещаясь по Мадриду из конца в конец, вызывая подозрения одним своим видом: светлый летний костюм, галстук, аккуратно сложенный платочек в верхнем кармашке пиджака, — сильно выделяясь на фоне множества небритых мужчин в расстегнутых рубашках и синих комбинезонах, которые наводняли улицы и открытые террасы кафе, среди молодых мужчин с винтовкой на плече или с пистолетом и патронными лентами на поясе, которые, не вынимая цигарку изо рта, требовали от прохожего предъявить документы или поднять руки. Тем утром он велел сеньорите Россман оставаться у него в квартире и ждать его возвращения, прибавив, что если что-то узнает, то позвонит (она тогда боялась всего: и оказаться на улице, и вернуться в пансион, в свою комнату, где все перевернуто вверх дном после обыска, и пойти на работу, где на нее могут написать донос или куда за ней придут); он показал ей, где расположена кухня, — вдруг ей захочется поесть, хотя еды в кладовке, как и в холодильнике, почти не осталось, — в том самом холодильнике, который, к вящему восторгу Аделы и детей, был куплен в начале летней жары (всего-то два месяца назад, но уже в другую эпоху), а теперь практически опустел и дурно пахнул (электричество отключалось часто, в кранах часами не было воды, продукты постепенно исчезали с прилавков). В течение дня он время от времени вспоминал о сеньорите Россман, рисуя ее себе все такой же неподвижной, в той же позе, в которой ее и оставил: в столовой на стуле возле обеденного стола, под огромной люстрой, закутанной в простыню, рядим с ней (коленки плотно сжаты, руки сложены на них сверху, взгляд в пол — именно в этой позе запомнил дочку отец в номере московской гостиницы «Люкс») на столе — нетронутый стакан воды. Она ожидает его возвращения или обещанного телефонного звонка, удрученная тягостными мыслями и скорбью, которая, от нее передавшись к нему, обернулась для него чувством вины, давними угрызениями совести оттого, что он не помогал ей и профессору Россману, как было должно, с убежденностью в том, что это строго необходимо, а не с какой-то невнятной жалостью, не с чувством неловкости от совершающегося на его глазах несчастия, которое он мог бы облегчить, если бы приложил больше усилий, если бы вовремя обратился к своим влиятельным связям. Отчаянная вера, с которой к нему пришла сеньорита Россман, пробудила в нем смелость, практически ни на чем не основанную. Он принялся листать записную книжку, разыскивая там имена, адреса и номера телефонов; при ней набрал он несколько номеров, однако ни с кем не смог соединиться (телефонные линии тоже не работали как положено, а если звонок и проходил, то аппараты звонили в необитаемых теперь квартирах или пустых кабинетах). С самым решительным видом он повязал галстук, надел пиджак и рассовал по карманам бумажник и ключи, не имея при этом ни малейшего понятия ни куда идти, ни у кого спрашивать. С той жаркой июльской ночи, когда в бесплодных поисках Джудит Белый он исходил весь Мадрид, ставший вдруг в зареве пожаров почти чужим, неузнаваемым, он жил как будто в оцепенении, в подобии летаргии, походившей на медленное восстановление после тяжелой болезни, обитая один в огромной пустой квартире с мебелью, большей частью по-прежнему завешанной простынями, и почти каждый день ездил в свое бюро в Университетском городке, где уже никогда никого не бывало, за исключением милицейских патрулей, которые врывались на территорию стройки на авто и на максимальной скорости носились по прямым и абсолютно пустым дорогам, а также расхитителей стройматериалов, которых некому было уже останавливать, и испуганных людей, большей частью женщин, — они обходили пустыри на рассвете, разыскивая кого-то или что-то среди расстрелянных прошлой ночью. В недостроенные здания с середины августа начали заселяться многодетные крестьянские семьи, которых все больше стекалось в Мадрид с приближением к городу линии фронта: поднималась огромная волна беженцев, подобных кочевым племенам — в странной одежде, с почерневшими от солнца и непогоды лицами, с телегами на деревянных колесах, с ослами и мулами, выбивающимися из сил в обозах, поскольку эти люди пытались спастись от разорения, взяв с собой и матрасы, и самые разные предметы мебели, и разобранные железные кровати, и клетки с домашней птицей. Беженцы разводили костры и варили похлебку как в вестибюлях недостроенных факультетов, так и в общественных садах в центре Мадрида и на станциях метро. Их козы и овцы паслись на заросших травой спортивных площадках, где поутру теперь обнаруживались трупы казненных с руками, связанными за спиной веревкой, куском проволоки или шнурками от ботинок. Женщины развешивали белье в рационально спроектированных окнах недостроенных зданий. Маленькие оборванцы стайками гонялись друг за другом по гулким лестницам, лазали по покинутым лесам, молчаливой стражей стояли вокруг мертвых тел, а самые рисковые из них осмеливались обшарить карманы мертвеца или снять с него какой-нибудь хорошо сохранившийся предмет одежды. Как и каждое утро, когда он выходил из дома и отправлялся на работу с бессмысленным упорством, позволявшим, однако, сохранять призрачное ощущение нормальной жизни, Игнасио Абель, попросив сеньориту Россман не волноваться, спустился по лестнице решительной походкой человека, точно знающего, куда направляется, будто притворство само по себе способно придать сил. Привратник в пролетарском комбинезоне и берете поприветствовал его не менее услужливо, чем в те времена, когда щеголял еще в синей ливрее и фуражке. Та же рука, которая уже выучилась инстинктивно сжиматься в грозный кулак, когда мимо дома марширует колонна или течет похоронная процессия с красными знаменами и духовым оркестром, сейчас с обычной опасливой хитрецой протянулась за чаевыми. «Так и нет известий о супруге и детках, дон Игнасио? Я бы на вашем месте не беспокоился. По мне, так в Сьерре, хотя и по ту сторону, но им поспокойнее будет, да и детишкам для здоровья полезнее. И сеньоре, и то сказать, летний отдых за пределами Мадрида пойдет только на пользу». Он говорил это со знанием дела: как-то разузнал, по какому такому поводу Адела так неожиданно оказалась в санатории в Сьерре и провела там всю вторую половину июня, хотя на легкие никогда в жизни не жаловалась. Склонившись в полупоклоне, он улыбался, быть может просчитывая возможность донести на этого жильца, так как знал теперь, что Игнасио Абель не вполне неуязвим, хоть один раз и спасся. «У вас сегодня гости, как я погляжу, — проговорил привратник уже за его спиной, такой усердный в милицейском комбинезоне, привыкший к подобострастию. — Тут вас спрашивала одна сеньорита-иностранка, и я позволил ей подняться, потому как, помнится, это она приходила давать уроки вашим деткам. Вид у нее, правду сказать, был расстроенный — но кто же сегодня не знает печалей?» Намек он подавал с той же осторожностью, что и руку: ладонь его зажмет монетку так же ловко, как его ухо отметит оброненные слова, способные принести выгоду ему и, весьма вероятно, вред тому, кто их произнес: всегдашние повадки сплетника в новые времена сделали из него опытного доносчика.
