«Ну, этот-то — вылитый мертвец, — сказал ему кто-то со смехом. — Вам бы его в морге поискать или на лугу Сан-Исидро: туда нынче каждую ночь паломничество». Он открывал калитки в оградах дворцов, на которых теперь красовались красные или красно-черные знамена и фасады которых были покрыты наслоениями плакатов. ВМЕСТЕ МЫ ПОБЕДИМ. ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ, ВПЕРЕД! ГРАНДИОЗНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ КОРРИДЫ. ВСЕ НА ФРОНТ! ВСТУПАЙТЕ В НАШИ СТАЛЬНЫЕ БАТАЛЬОНЫ! Милиционеры на плакатах — мускулистые, высокие, с неизменно дерзкими профилями и квадратными челюстями. В кабинетах, куда он пробирался по узким, полным гомона и табачного дыма коридорам, сидели небритые мужчины с усталыми, невыспавшимися лицами, толклись какие-то буйные компании, которые то взрывались казарменным хохотом, то срывались с места и галопом неслись вниз по мраморным лестницам, устланным красной ковровой дорожкой, сплошь покрытой следами пыльных альпаргат и дырами от окурков. Другие люди, несколько более серьезного вида, но тоже со следами недосыпа на лицах, работали с документами в огромных кабинетах, где вдоль стен, облицованных панелями благородного дерева, по-прежнему висели аристократические гербы и парадные портреты, стояли доспехи. Там разговаривали по телефону, диктовали перечни имен проворным секретаршам, те печатали их на машинках нервно и торопливо — в этой обстановке появление Игнасио Абеля являло собой досадную помеху: его упорные расспросы о каком-то профессоре, о котором никто ничего не знал, это настойчивое повторение имени, которое приходилось снова и снова диктовать по буквам, это бесконечное предъявление фотографии, при одном взгляде на которую автоматически следовал отказ. В одной гостиной с большими окнами и балконами, выходящими на бульвар Ла-Кастельяна, он с инстинктивно смиренным видом подошел к большому столу с резными ножками в виде львиных лап, вокруг которого разместился тесный круг людей, который выносил решения или заслушивал дела, а по обоим флангам этого стола, за столами меньших размеров, сидели за пишущими машинками другие люди — они изучали документы и покуривали сигаретки, некоторые из них — в костюмах и при галстуке, с видом довольно чопорным. По рукам этих людей пошла фотография профессора Россмана. Они разглядывали ее с неподдельным подозрением. Потом тихо переговорили о чем-то между собой. Один из них вернул карточку, мотнув головой, и подал знак вооруженному штатскому из тех, что чего-то ждали или за кем-то вели наблюдение с балконов, свесив на улицу ноги. За несколько последних недель весь мир перешел на новые правила жизни, о которых только он, по-видимому, не был осведомлен. Милиционер больно стиснул его руку повыше локтя и повел к выходу, сопровождая свои действия требованием немедленно покинуть помещение. «Я бы на твоем месте бросил это дело и не таскался бы по подобным заведениям с расспросами, а то как бы не выяснилось, что твой дружок заговорщик, и тогда ты сам попадешь под подозрение». Не меньше, чем сжатие руки, его покоробило это тыканье, с которым его выставили вон. Когда он уже спускался по лестнице, ему встретилась группа милиционеров, тычками подгонявшая вверх по лестнице какого-то мужчину в наручниках. На миг его взгляд встретился со взглядом этого человека, в котором читалась мольба о помощи; он отвел глаза. На какое-то время тот показался ему похожим на профессора Россмана, но через долю секунды вновь стал незнакомцем. Мужчина сопротивлялся, его поднимали и подталкивали сзади, по последним ступеням протащили волоком. Во дворе он увидел и других задержанных, но те не оказывали никакого сопротивления: тычками прикладов их заставляли выпрыгивать из кузова, а уже спрыгнувшие ждали молча: бледные, руки связаны, волосы растрепаны, рубашки расстегнуты на груди, во взглядах — смиренная опустошенность, какая-то коровья покорность.
Он вернулся в народный дом, однако охранник на входе сказал, что Негрин снова только что уехал, на этот раз недалеко — в социалистический кооперативный магазин на улице Гравина. Когда же он наконец-то увидел Негрина, тот грузил коробки с провизией и напитками в машину, время от времени останавливаясь, чтобы отереть пот с лица, после чего комкал носовой платок и кое-как пихал его в верхний карман пиджака.
— Помогите мне, Абель, не стойте там столбом, — едва приметив его, сказал ничуть не удивившийся его появлению Негрин, сопровождая свои слова решительным жестом.
Вдвоем они быстро наполнили багажник коробками с консервами, колбасами, мешками с картошкой. На задних сиденьях уже стояли ящики с пивом и большие оплетенные бутыли с вином, обернутые в одеяла, чтобы в пути не побились.
— Не подумайте обо мне плохо, Игнасио: я вовсе не реквизирую эти продукты и не собираюсь заплатить за них товарищам из кооператива распиской, как наши геройские революционные патрули.
