Он несколько помедлил с ответом: поверит ли Морено Вилья, что он уезжает или пытается уехать только потому, что поездка была запланирована задолго до начала того, что они пока еще не привыкли называть войной, ведь в прошлом, что оказалось не менее далеким, чем сновидения, ему предложили поработать учебный год в одном из американских университетов, пригласили прочитать там лекции и, возможно, построить библиотеку. Другие уехали уже давно, уехали, пользуясь своим положением, под предлогом международных миссий или некой болезни, требующей лечения непременно за границей. О том же Ортеге злые языки болтают, что перед отъездом тот вовсе не был настолько плох, а в глубине души вообще всегда симпатизировал фашистам или был с ними связан, почему и опасался репрессий. Слова Игнасио Абеля были чистой правдой, однако прозвучали фальшиво, даже на его слух; от них веяло лукавством человека, намеренного дезертировать и повторявшего придуманное объяснение, некую приличествующую случаю отговорку, которая прозвучит еще более странно, когда речь зайдет о том, что самое для него страшное — отсутствие известий о жене и детях, оставшихся по ту сторону фронта в Сьерре: так близко и вместе с тем — в совсем другом мире, в другой стране, которая теперь — изнанка этой, хотя в обеих имеется одинаковый градус безумия и равная степень неправдоподобия. «Думал взять их с собой», — сказал он, прекрасно зная, что это не совсем правда, и понимая, что пятнает этой ложью искреннюю тоску по детям; кроме всего прочего, он мог себе представить, что Морено Вилья, вполне возможно, подозревает о наличии у него и других резонов: не только вероятной трусости и намерения бежать оттого, что творится сейчас в Испании; могло быть и так, что его собеседник обнаружил сам или же ему рассказали (в этой разреженной и насыщенной сплетнями атмосфере Мадрида): он живет в резиденции, он знаком с Джудит, его пытливый взгляд влюбчивого холостяка следил за первой их встречей. Из пустого ли тщеславия или отсутствия воображения, но привыкаешь думать, что все остальные живут тобой и разделяют твои пристрастия. Игнасио Абеля тревожил вопрос и грустный пытливый взгляд Морено Вильи, как и погружение в секреты собственной совести, однако вполне могло быть и так, что, пока он говорил, ловя в собственном голосе нотки то ли подлога, то ли вины, Морено Вилья размышлял о чем-то другом, такой же невольник собственных дум и сомнений, как и он сам, будучи точно так же положен на лопатки вторжением в его жизнь умопомрачительного и кровавого мира, которого он не понимает и из которого невозможно ни сбежать, ни просто повернуться к нему спиной.
