— Были ли мы с Джудит любовниками? Будь оно так, вам бы не пришлось задавать этот вопрос. Джудит сама бы вам рассказала. Американская честность. Full disclosure[68] как мы говорим. Just to set the record straight[69]. Что в Париже больше всего привлекало меня в Джудит, так это не столько она сама, сколько тот энтузиазм, что излучала она вокруг себя, тот свет, который исходил от нее. Шагала она так быстро, что волосы летели за ней следом. Войдет в прокуренное, тонущее в клубах дыма кафе в самый мерзкий и темный дождливый вечер, и тут же зал будто наполнится светом театрального прожектора — search light. Но еще сильнее я влюбился в Мадриде. Только не в Джудит, а в вашу к ней любовь, в то, что вы с первого взгляда увидели в ней и что она тут же разглядела в вас. Мне безумно хотелось стать вами, когда я наблюдал за ее взглядом: как она смотрит на вас. Я прекрасно это помню. Вы, к примеру, тогда меня не заметили, зато я отлично видел, как вы вошли в мою мадридскую квартиру и почти покраснели, заметив среди моих гостей Джудит. Такой coup de foudre[70], если вам приходилось хоть раз это видеть. Вы должны были уже догадаться, что я, разумеется, люблю оперу — со всей ее фальшью, правдоподобной тем в большей степени, чем больше в ней преувеличения и фантастики. Так вот, вы воплощали Тристана — в момент, когда тот отводит чашу от губ и обращает свой взор на Изольду. Вот бы кто-нибудь догадался ставить оперы, наряжая героев в современную одежду и помещая их в самые обыденные места: Тристан и Изольда или Пеллеас и Мелизанда встречаются, к примеру, в кафе, войдя через вращающуюся дверь. А вместо средневековой чаши с ядом герои пили бы мартини со льдом. Однако я пойму, ежели аналогия из Вагнера вызовет у вас антипатию. Возможно, сравнение с героем Дебюсси окажется более приемлемым. Два года назад я был в Байройте, на «Тристане». Когда публика в партере уже расселась, чтобы слушать прелюдию, вдруг среди военных мундиров и вечерних платьев началась великая суматоха — судя по всему, в почетную ложу только что вошел рейхсканцлер Гитлер, однако ж я его так и не видел… Да и бог с ним! К сожалению, никак не могу похвастаться умением вести повествование, придерживаясь одной сюжетной линии. Стать дисциплинированным рассказчиком решительно невозможно, если всю жизнь тебя окружают люди, что слушают по обязанности. Ни вы, ни Джудит этого знать еще не могли, но как только вы посмотрели друг на друга — оба вы пропали. Я просто умирал от зависти. Магнетический ток между вами, от одного к другому, прошел и через меня, да он весь дом пронзил! Мне хотелось смотреть на вас со стороны и хотелось быть каждым из вас. Редко что в моей жизни потрясало меня до такой степени. На самом деле — ничто и никогда. Мир кажется мне спектаклем дорогущего театра, поставленным исключительно для меня. Я один, сижу в ложе огромного пустого театра, как Людвиг Баварский, слушая оперу Вагнера. Однако ж в реальности этого он себе позволить не мог и в конце концов разорился. А я могу. Но вот что мне действительно нравится, так это роль зрителя вовсе не театральной постановки, а реальной жизни. Актеры обычно тщеславны и продажны, и стоит подойти к ним поближе, как тебе сразу же бросается в глаза малосимпатичный грим, что плывет по лицу от жара рампы и пота. Наблюдая за реальной жизнью, я никому не причиняю вреда и никого не насилую. Не опускаюсь до того, чтобы люди разыгрывали для меня любовь. Предпочитаю видеть не притворную, а настоящую любовь или любую другую страсть, которая человека облагораживает. Наблюдать за Джудит в Париже, когда она стояла так близко, внимательно разглядывая «Олимпию» Мане, или уже в Мадриде, когда она шла на один из этих утомительных концертов фламенко, или в тот раз, когда показывала мне некий безлюдный музей, в который вы недавно водили ее — в Академию Сан-Фернандо: она была так счастлива оттого, что может показать мне нечто почти секретное, а не залы музея Прадо с толпами туристов. Или же смотреть на вас, как несколько минут назад, настолько погруженного в свой блокнот, что вы даже не слышали моих шагов. Сам я так и не научился ничего создавать. Моя страсть — наблюдать за страстями других. А ежели они на это согласны или ни о чем не догадываются, так какой кому вред?
— Вы шпионили за нами в доме на берегу. Предложили нам дом, чтобы за нами следить.
— Не нужно относиться ко мне с таким недоверием, Игнасио. Не стоит воображать меня пускающим слюни за стеной в соседней комнате, подглядывающим в щелочку. Мне хватило и того, что я в те дни воссоздавал вас в своем воображении. Видел вас на расстоянии. Подзорная труба — самое полезное из всех человеческих изобретений.
Дождь припускает снова. Микроскопические капельки блестят на выбритой голове ван Дорена, который все так же не сводит с Игнасио Абеля пристального взгляда, не обращая ни малейшего внимания на дождь, и черты его подвижного лица соскальзывают от иронии к чему-то, напоминающему симпатию или печаль.
