Как же труден первый шаг, когда создаешь то, чего еще не существует: черновик наброска — зародыш совершенного творения, угол или линия — начало целого изображения, и все это послушно не внешнему, со стороны, намерению, а проявляется под воздействием внутреннего импульса, собственного стремления к естественному росту. Там, где не было ничего, должно появиться нечто. На чистом белом листе возникнут первые очертания корпуса библиотеки. Из котлована, давно вырытого на склоне холма и быстро заросшего новой, вместо выкорчеванной или вырубленной, растительностью, поднимутся стены, появятся лестницы, балюстрады, окна. Сделанные в альбоме наброски будущих объемов можно будет увидеть во плоти между стволами деревьев, разглядеть с палубы прогулочной яхты под парусом или тупоносого ржавого баркаса, идущего по реке. На коленях у Игнасио Абеля лежит раскрытый блокнот, в руке — карандаш, но он пока ничего не изобразил. Он сидит на полусгнившем стволе дерева с вывороченными корнями, упавшем уже много лет назад, под корой которого живут мириады насекомых; проделанные ими бесконечные лабиринты местами превратили древесину в мягкую пыль. Где-то поблизости слух улавливает какое-то потрескивание, шебуршение невидимых животных, порхание птиц, шелест осыпающихся с деревьев листьев. Похоже, этот участок леса не чистили очень давно. Куски стволов деревьев, валежник под ногами, куски коры — все лежит на земле под ковром сухой листвы, копившейся годами, осень за осенью: самые нижние слои — цвета земли, они уже успели с ней смешаться, переработанные в труху старанием насекомых, которых, если присмотреться, можно и разглядеть. Но вот самые свежие листья, упавшие недавно, лежат беспорядочно рассыпанными кусочками мозаики разной формы и цвета, каждый — демонстрируя прожилками симметрию самых различных видов листьев, и ему так хочется изучить их все, зарисовать или хотя бы подобрать и положить листики между страницами блокнота. Со стороны реки доносится приглушенный далью шум поезда и звук, похожий на сирену в плотном тумане, что прошлой ночью проникал в его сны. Упавшие стволы, изъеденные насекомыми, покрытые мхом и вьющимися растениями, напомнили ему руины Римского форума: колонны на земле, мрамор их капителей такой хрупкий и пористый, будто это лишь мусор, оплетенный травами, утонувший в бурьяне, известковым цветом напоминающий кости животных. Теперь он хорошо понимает, что сделанные им наброски никуда не годятся. Прежде здание просто не могло появиться в его воображении архитектора, появиться целиком и с тем совершенством бриллианта, что вызвало у него почти болезненное восхищение, когда взору его предстал Германский павильон Миса ван дер Роэ в Барселоне: восхищение, замешанное на зависти к чему-то такому, на что, ты и сам это понимаешь, ты не способен, приправленное горьким подозрением, что ты — посредственность, середнячок, провинциал. Как будет смотреться призма из стекла и стали, внезапно открываясь взору того, кто пойдет к вершине холма по лесной дорожке, а когда на землю будет спускаться ночь, засветившись далеким маяком, да и как это будет выглядеть из других зданий кампуса? Неотвратимость работы производит в нем сразу и возбуждение, и подавленность; вялость, почти панический страх, головокружение перед зияющей пустотой — нет уверенности, что он сможет с этим сладить. Белочка в роскошной шубке, вся такая округлая, короткими осторожными прыжками подобралась к нему ближе, схватила желудь и принялась осматривать добычу со всех сторон, зажав в коготках передних лапок. Он застыл, он не двигается и не шевелится, не желая испугать зверька, и вот белка разворачивается, задев его ботинок мягким густым хвостом, похожим на помазок для бритья, и устремляется прочь бесшумными, словно тело ее ничего не весит, прыжками, оставляя за собой слабое шуршание листьев: едва слышное, неуловимое, будто это влажный, зашелестевший листвой ветерок. Он так глубоко ушел в свои мысли, что не заметил, как кто-то подошел. Небо затянули тучи, похолодало, листья посыпались вниз сухим дождем. Круглая капля упала в центр листа блокнота, на котором так ничего и не появилось. Подняв голову, он видит перед собой Филиппа ван Дорена: тот облокотился на березку, скрестил руки на груди и с улыбкой рассматривает его.
— Я смотрю, вам все же удалось избавиться от Стивенса. Однако в здешних лесах следует быть поосторожнее, Игнасио. Будучи горожанином, вы просто не знаете, какие здесь могут подстерегать опасности.
— Тут водятся дикие звери?
— Есть и кое-что похуже — то, чего у вас в Испании наверняка нет: poison ivy.
— Ядовитый плющ?
— И сейчас вы сидите как раз в непосредственной от него близости. Вы себе даже не представляете, как потом все горит и чешется, каковы последствия отравления. Впрочем, это просто фантастика — лицезреть вас в мадридском костюме, да в нашей American wilderness[65]. Вот бы вас сейчас Джудит увидела!
