Он мог бы встать сейчас из-за стола, отложить салфетку и отправиться искать ее, без тени надежды и проблеска достоинства, полагаясь не на чье-то обещание, а лишь будучи отравлен словами, что продолжали оказывать свое воздействие, словно капли некой субстанции, которая, будучи введена в вену, разносится током крови по всему телу и попадает в мозг, а между тем тот, кто ввел эту субстанцию ему в организм, с пристальным вниманием ожидает первых признаков оказанного воздействия. Филипп ван Дорен с сигаретой в руке наблюдает за ним с противоположной стороны стола: почти не прикоснувшись к ужину, ощущая неприятное давление галстука на мускулистую шею, он окружает Абеля заботой, но и надзирает за ним. Он напряженно ожидает эффекта от сказанных слов, от той порции информации, что он отмерил еще до ужина, и теперь нетерпеливо желает узнать, что именно в эту минуту говорит супруга президента Игнасио Абелю, который в эту секунду, закончив разговор с доктором Сантос, к ней повернулся. Он мог бы сию же минуту без сожалений встать из-за стола, прервав на полуслове супругу президента, и отправиться на поиски Джудит с тем же бесстыдством, с каким столько раз покидал рабочее совещание или семейный ужин, и не обратить никакого внимания на то, что Джудит его не звала, что она не желает его видеть, повинуясь даже не зову чувственного стремления к ней, а притяжению магнита самого ее существования. «Если бы ты позвала меня»[78], — читала она вслух из книжки под строгой обложкой с дарственной надписью Салинаса, страницы которой пестрели подчеркнутыми неизвестными ей словами и ее заметками на полях. Но Игнасио Абель не вполне доверял этим стихам, отчасти по причине своего равнодушия к поэзии вообще, однако в немалой степени еще и потому, что никак не мог соотнести подобные любовные волнения с сеньорой Бонмати де Салинас. К тому же в его глазах стихи выглядели еще менее правдоподобными, поскольку их автором был ее супруг, отнюдь не выглядевший как человек, который ждет, что его позовет женщина, и который готов раз и навсегда оставить ради нее все, как уверяют эти строки. «Он слишком для этого академичен, — сказал он тогда Джудит, умерив свой скептицизм, поскольку не хотел ей перечить, — и слишком доволен собой, чтобы потерять голову из-за женщины: у него и времени-то на это нет, со всеми его постами и делами». «Я бы все бросил, все бы оставил». В ответ она, внезапно рассердившись, сказала: «Если ты настолько уверен, что Салинас врет, так только потому, что и сам такой же», вдруг придя в крайнее раздражение в доме мадам Матильды тем жарким утром в последних числах мая, перед самым концом их отношений, когда повернулась к нему блестящей от пота спиной. Теперь у него нет ничего, совершенно ничего, что можно было бы бросить или оставить, уйдя к ней. Супруга президента делает сочувственное лицо, в котором сквозит робкая симпатия, и задает вопрос: правда ли, что из-за войны он оказался разлучен с женой и детьми и ничего о них не знает и что им может грозить опасность? Он кивает, придавая лицу соответствующее случаю скорбное выражение, и в то же самое время чувствует в пятках, и по силе ударов сердца в груди, и по кому в желудке, что мог бы встать и уйти сию же секунду, мог бы провести несколько часов за рулем в поисках Джудит или на вокзальной скамейке в ожидании поезда, который доставит его в Колледж Уэллсли. Без тени надежды, почти без цели, поддавшись нежданному порыву, он врасплох застигнут несомненностью присутствия Джудит на этой земле. «Я уверена, что мы сможем найти какой-нибудь способ устроить, чтобы они как можно скорее оказались здесь, с вами. Могу себе представить, каково это для вас — так долго не иметь возможности обнять детей и жену». Поглощенный алкоголь как нельзя лучше способствует жалости к себе самому, она — часть лицедейства, которое ван Дорен не устает подмечать на расстоянии, со столь удобного для наблюдения места, подхватывая и связывая в единое целое обрывки разговора, время от времени подключаясь к нему по собственному почину — подвернутые манжеты на волосатых запястьях, сдавленные галстуком жилы на шее. «Придется искать пути через Международный Красный Крест», — вступает он в разговор, глядя Игнасио Абелю в глаза, и тут же с энтузиазмом его поддерживает Стивенс: если понадобится, он обратится к своим контактам в Государственном департаменте. И пока звучат эти слова, ван Дорен молча вопрошает Игнасио Абеля, вправду ли тот желает воссоединиться с женой и детьми или же сможет наконец признаться себе в том, что единственное его желание — вновь увидеть Джудит Белый.
