Пришлось двигаться на ощупь, отчего дом, казалось, только увеличивался в размерах. Такое же чувство возникало у него в мадридской квартире во время ночных бомбардировок. Рукой ведешь по стене, неуверенно передвигаешь ноги, зрачки мало-помалу привыкают к темноте, глаза начинают различать вещи, какие-то более светлые пятна. Взвинченное состояние, в котором он в ту минуту находился, наверняка не даст заснуть до утра: нервное напряжение, тяжесть в желудке, последствия возлияний где-то в затылке, под черепом. Поезд бесконечно долго громыхает по берегу реки. Предусмотрительный ясновидец, внимательный к каждой мелочи, Стивенс вчера вечером показал ему в коридоре перед кухней шкаф, в котором хранятся швабры и разное старье, а также керосиновая лампа, спички и свечи. Стивенс не производил впечатление человека, готового хоть на каплю усомниться в ближайшем будущем. Игнасио Абель, ощупывая стены и книжные стеллажи, по неизвестной ему широте пересек библиотеку, а когда добрался до кухни, то напряг память, пытаясь припомнить, по какую руку должен находиться шкаф со швабрами. После окончания ужина — наставшего скоро, к его удивлению ровно в девять вечера, когда гости спешно прервали ручейки своих разговоров и разошлись так быстро, будто кто-то разобрал декорации театральной постановки, в которой сами они были актерами, а президент Альмейда после прощального рукопожатия немедленно отвел от него взгляд — Филипп ван Дорен пожелал ему a good night’s sleep[81] и сразу же направился к машине, возле которой его ожидал шофер. Выглядел тот разочарованным, окончательно заскучавшим на чрезмерно затянувшемся представлении? По-видимому, он был уязвлен тем, что Игнасио Абель так и не обратился к нему за дополнительной информацией о местонахождении Джудит и не обнаружил никаких видимых признаков своей слабости, своей ничем не смягченной зависимости. Бог знает сколько времени придется еще ему учиться жить среди совсем незнакомых людей, пружины поведения которых будут понятны ему лишь приблизительно, как и привычные им жесты, и используемый ими язык, и все то хитросплетение знаков, что понимаешь автоматически, живя в мире, где ты родился и к которому принадлежишь, чтобы достичь той же степени свободы, с какой ты говоришь на своем языке и понимаешь его, не упуская ни оттенков смысла, ни того, что само собой разумеется. Здесь же для него в самых простых и очевидных вещах всегда будет оставаться некая зона неопределенности, пелена густого тумана, как и в словах, вдруг прекращающих быть словами, оборачиваясь бессмысленной цепочкой звуков. Рядом с полоской света на полу кухни почти на ощупь он зажигает керосиновую лампу. Буря ушла куда-то далеко, ее рев, как и гудки поездов, расходится над лесистыми холмами и широкой рекой. Он снова проходит библиотеку и неожиданно в зеркале над каминной полкой замечает свое отражение: мужчина среднего возраста, голова с проседью, неправдоподобно резкие черты лица в сочетании глубоких теней и маслянистых пятен света. Рояль, книги на стеллажах, складные стулья, составленные у стены, газета на подлокотнике кресла выстраиваются пределами некоего ожидания, они неподвижны, как и мужская фигура перед зеркалом. Пройден такой долгий путь, а он все так же в полном одиночестве бродит ночью по такому же безлюдному и темному дому, как и тот, что был оставлен в Мадриде: в эту минуту он, возможно, пустует, там беззвучно копится пыль, дом осужден на незаметное медленное дряхление, обычное для мест, где никто не живет; а может, туда попала бомба и он, непотребно обнаженный, при свете дня выставил среди руин напоказ то интимное, что обычно прячут от чужих глаз: часть спальни, изогнутые брусья кровати; а может, дом уже разграблен, оккупирован либо милиционерами, либо беженцами из окрестных деревень или из рабочих районов, на которые каждую ночь старательно, с убийственной классовой точностью, сбрасывают бомбы. Однажды ночью он стоял в чернильной тьме коридора, когда раздался стук в дверь. Стучат и сейчас, но он так погружен в себя, настолько затерян во времени, в многомерном туннеле теней, уходящем от керосиновой лампы в глубину зеркала, что далеко не сразу осознает, что стук, звучащий в его ушах, раздается вовсе не в его прошлом и не в Мадриде, а именно здесь, что кто-то стучит в дверь этого дома и стук раздается в той почти осязаемой тишине, которую оставила в лесах утихшая буря, оттенив ее мягким шлепаньем капель, ветром срываемых с кончиков листьев и шуршанием в ночной тьме листьев, опадающих на рыхлую плодородную землю, пресыщенную влагой. И с осознанием реальности этих ударов, от которой бешено забилось сердце, его охватывает безумная уверенность, что тот, кто подошел к этой двери и стучит в нее, — Джудит Белый и происходит это не где-то во сне, не в галлюцинации желания, а в головокружительной реальности, в настоящем времени, в эту секунду, на расстоянии нескольких шагов.
