— А ты выше всего этого?
— Я там, куда меня толкнули. Меня могли убить и в Мадриде, и совершенно точно со мной расправились бы те, кто на той стороне, останься я в Сьерре с детьми тем воскресеньем. Я же не храбрец. И даже не слишком темпераментный. Я вообще почти никогда не испытывал сильных эмоций, кроме чувства к тебе, ну или иногда за работой, когда что-нибудь придумываю. Я не революционер. Не верю ни в то, что история движется в каком-то там направлении, ни в то, что возможен рай на земле. А если этот рай и возможен, но исключительно ценой рек крови и тирании, то я не согласен платить за него такую цену. Однако если я не прав и для восстановления справедливости обязательно нужна революция и бойня, то я предпочту отойти в сторону и, будь такая возможность, сохранить по крайней мере себе жизнь. Другой-то у меня нет. И я не человек действия, как мой друг доктор Негрин. До этой мысли я дошел в те месяцы, когда все время был один. Я почти ни с кем не разговаривал, мне часто не удавалось заснуть, так что я размышлял о том, что я по-настоящему люблю и что мне действительно нужно. Мне нужно что-то делать, причем делать хорошо — то, что можно будет использовать, что станет долговечным и прочным. Люди, которые охвачены всякими политическими страстями, меня либо пугают, либо кажутся мне смешными, как и те, кто багровеет от воплей на футбольном матче, на ипподроме или корриде. Но теперь я ко всему этому чувствую еще и отвращение. Думаю, что в мире гораздо больше мерзавцев, чем я себе представлял. Старики убивают молодых: завидуя чужой молодости, отправляют молодежь на бойню. Многие люди, с виду совершенно нормальные, дичают, стоит им увидеть кровь и вдохнуть ее запах. Увидят, что расстреляли соседа, с которым до вчерашнего дня каждое утро здоровались, и, ежели будет такая возможность, прикарманят себе его бумажник или снимут с него ботинки. Мой бедный друг профессор Россман был святым. Ни разу в жизни по отношению к другому человеку не позволил себе ни грубости, ни дурного поступка. Войдя в трамвай, снимал шляпу, если видел перед собой женщину. Каждое утро в своей комнате в пансионе сам застилал постель, чтобы не утруждать прислугу. В Германии он был мировой знаменитостью, а в Испании едва сводил концы с концами, зарабатывая на жизнь гроши продажей авторучек в кафе, но я никогда не слышал от него ни единого худого слова о нашей стране, он никогда не терял терпения. Ты тоже его знала. И вот за ним пришли и забили, как скотину, поскольку какому-то кретину показалось, по всей видимости, что это шпион, раз он говорит с немецким акцентом, ну или на том основании, что портфель у него вечно был набит газетными вырезками и картами с линиями фронтов. Прежде чем пристрелить, ему всмятку разбили лицо. И дочку его я тоже больше не увидел. Мне ничего не сообщили о ней ни в пансионе, где та жила, ни в конторе, где работала. Как сквозь землю провалилась. Ни одному из них я не смог помочь. Может, мне просто не повезло, или же я побоялся надавить посильнее, побоялся продолжать настаивать, чтобы не подставиться самому. Это тоже правда. Однажды ночью пришел ко мне брат моей жены, пришел просить, чтобы я спрятал его, потому что за ним гонятся, но я не открыл ему дверь. Впусти я его, моя ситуация серьезно бы осложнилась: я не смог бы уехать, или пришлось бы отложить отъезд на неопределенный срок, или меня бы просто арестовали за помощь ему. Может, той же ночью его и убили. Он был фалангистом и при этом глупцом, но даже с таким багажом никто не заслуживает участи забиваться в щели по подъездам, словно таракан. Но дело ведь не только в этом. Он всем сердцем любил моих детей, да и они его, особенно сын. Парень так любил своего дядю, что я даже его к нему ревновал. Если же шурину удалось ускользнуть, а потом перейти линию фронта, то в сердце его скопилось, наверное, столько злобы и жажды мести, что наверняка он сделался палачом. Вполне может быть, что теперь он отправится навестить племянников, и те станут восхищаться им еще больше, коль скоро он — герой войны, и прямо сейчас он им дует в уши, что отец их поступил подло, не спрятав его хоть на одну ночь. Я мог бы сказать: оставайся, а потом пойти и сдать его. И выполнил бы свой долг, потому что шурин мой входил в одну из тех групп фалангистов, что стреляли по милиционерам с крыш и из окон машин, проезжая на всей скорости, и поливали из пулемета очереди за хлебом или углем. Диверсант. Саботажник. Но дело не в том, что я пожалел его. Дело в том, что я не захотел, чтобы из-за него у меня сорвался отъезд.
