Ответ мгновенно слетел с ее губ, и она сама несказанно удивилась, услышав собственные слова, произносить которые вовсе не собиралась и никому прежде не говорила. Повисла пауза, однако молчание переменилось: теперь оно иной природы, оно пронизано тревогой, вибрирует и чего-то ждет, и оба замерли — глаза в глаза, взгляды схлестнулись, каждый фиксирует мельчайшие изменения в лице другого, и оба равным образом вслушиваются в тишину и в звуки вокруг: потрескивание поленьев в камине; шлепанье первых, еще редких капель тихого дождя — тот возобновился и будет идти всю ночь, но уже без завывания ветра; их дыхания. Каждый ждет знака: другой вот-вот заговорит, наберет в грудь воздуха, сглотнет слюну. Непроизвольно, сами того не замечая, они понижали голос, говорили все тише, не меняя поз. Джудит уже не притрагивается к неоконченному ужину, она с инстинктивной решительностью выпрямила спину ровно в ту секунду, когда выпалила то, о чем ей бы лучше умолчать, чему лучше бы стать известным уже после того, как намерение будет выполнено и не останется шансов поддаться искушению от него отказаться. Игнасио Абель — очень серьезный, обе руки на краю стола, одна поверх другой, и эти костлявые руки кажутся столь же мало пригодными для чувственности, как и все его исхудавшее жесткое тело, как и весь его облик человека, с достоинством принявшего поражение. Пассажир поезда, к бесконечному перестуку колес которого оба они, храня молчание, прислушиваются, увидит где-то вдали, в просветах теней деревьев освещенное окно, но не сможет разглядеть в нем два силуэта. Если бы кто-то подошел к дому поближе под моросящим дождем, шелест которого множится в палой листве, с удивлением увидел бы две неподвижные фигуры на разных концах широкого торжественного стола, слегка подавшиеся одна к другой, будто собрались рассказать или услышать секрет. Прохожий мог бы войти в дом, тихо проследовать по темному коридору, но, даже оказавшись возле приоткрытой двери библиотеки, откуда льется свет и струится нагретый в камине воздух, он не расслышал бы ничего, кроме разве что невнятных голосов, перемежаемых длинными паузами, прерывающимися, в свою очередь, отдельными словами, испанскими или английскими, в которых — тайна двух жизней и той встречи, на которую ни один из них совсем недавно не мог и надеяться, тайна, надежно укрытая стенами этого дома, лесной глушью и чернотой ночи, той ничем не нарушаемой уединенностью, где место найдется только двум любящим сердцам и куда они, того не подозревая, уже вернулись, хотя пока и не коснулись друг друга и, встретившись взглядом, каждый из них ощущает за блеском глаз другого непроницаемую герметичность, которую не разобьет и самая откровенная исповедь. Они ходят вокруг этой тайны кругами, обволакивая ее взглядами и словами, берут ее измором, проверяют на прочность молчанием. Между тихим звуком размыкаемых губ и звучанием первого слова пролегает ничем не заполненное пространство ожидания. От того, что будет через мгновение сказано или останется невысказанным, зависят, судя по всему, следующие шаги, все будущее. Джудит глубоко вздохнула и на миг прикрыла глаза, добирая решимости и воздуха, чтобы произнесенные ею слова прозвучали так же внятно и четко, как в ее мыслях.
— Я должен был догадаться.
— Не пытайся меня отговаривать. Ничего не говори. Все аргументы, которые ты сможешь привести, отговаривая меня ехать, я и сама уже сто раз продумала, да и выслушала от других. Своего решения я не изменю. Как только ты начнешь говорить то, что — я знаю заранее — ты хочешь сказать, я тут же встану и уйду, откуда пришла. Нужно жить в соответствии со своими принципами. А я не смогу жить в согласии с совестью, если только время от времени буду участвовать в акциях поддержки Испанской Республики или выходить на улицу с кружкой для сбора пожертвований. Не хочу я думать так, а поступать эдак. Не хочу читать газету, слушать радио или смотреть кино-журнал и пылать от ярости, видя, что вытворяют в Испании фашисты, а потом продолжать жить, как будто бы ничего не случилось. Все очень просто.
— И чем ты сможешь помочь? Мадрид со дня на день падет.
— С чего это у тебя появилась такая уверенность? Чтобы меньше мучила совесть из-за того, что сам ты уехал? Советский Союз уже начал поставлять помощь{152}. Не далее как сегодня утром я слышала по радио, что французы откроют границу и пропустят оружие. Есть и то, о чем в газетах не напишут: тысячи и тысячи добровольцев прямо сейчас едут в Испанию{153}.
— И чем они займутся, когда приедут? Ты и понятия не имеешь, что там происходит. Моя страна сейчас — сумасшедший дом и огромная бойня, это все. У нас нет ни армии, ни самой элементарной дисциплины. И почти нет правительства.
— Никогда я прежде не слышала, чтобы ты говорил о политике в первом лице…
— Не замечал за собой такого. Должно быть, это с тех пор, как я пересек границу Испании.
— Не все еще потеряно.
— Ты не знаешь, что такое война.
— Хватит говорить мне, чего я не знаю. Я как раз еду, чтобы узнать, чтобы все увидеть своими глазами.
