Одну за другой, с комичным удивлением, как в немом фильме, профессор Россман вынимал из своего словно бездонного портфеля совершенно обыденные вещи, которые в его руках приобретали волшебное свойство вновь изобретенных. На занятиях в Веймаре, не снимая пальто и шарфа в неотапливаемой аудитории, продуваемой холодным ветром через разбитые стекла окон, профессор Карл Людвиг Россман рассматривал как блестящие изобретения или только что обнаруженные сокровища самые обычные инструменты, вещи, которые все используют ежедневно, не обращая на них внимания, ведь именно их невидимость, говорил он, и есть мерило их эффективности, знак того, что форма точно соответствует назначению — форма, оттачивавшаяся веками, даже тысячелетиями, как спирали ракушки или едва заметная округлость гальки, отполированная прикосновениями песка и воды на берегу моря. Из портфеля профессора Россмана не появлялись ни книги, ни буклеты, ни архитектурные журналы, а лишь инструменты столяра, каменотеса, каменщика, лоты, волчки, глиняные плошки, ложка, карандаш, ручка кофемолки, черный каучуковый шарик, который, взлетев, как пружина, отскакивал от потолка на глазах охваченных каким-то детским восторгом студентов, кисточка художника и малярная кисть, итальянский стакан из толстого зеленоватого стекла, ручка из рифленой латуни, книжечка с бумажками для самокруток, лампочка, соска, ножницы. Реальность представлялась лабиринтом и лабораторией чудесных, однако таких привычных вещей, что легко забываешь, что их не существует в при роде, что они — плоды человеческого воображения. Горизонтальная поверхность, говорил он, лестница.
В природе единственная горизонтальная поверхность — это неподвижная вода, та, что далеко в море! Природная пещера или крона дерева могут подсказать идею крыши или колонны.
Но какой умственный процесс привел к созданию первой лестницы? В ледяной аудитории, в шляпе, надвинутой до самых бровей, не снимая пальто и шерстяных перчаток, профессор Россман, вечно зябнущий, мог провести все занятие, сладострастно сконцентрировавшись на форме и конструкции ножниц, на том, как острые концы открываются, словно клюв птицы или челюсти аллигатора, и как они режут лист бумаги, с совершенной четкостью следуя прямому или изогнутому чертежу, извилистым линиям карикатурного профиля. Карманы его пальто были полны вещиц где-то найденных, поднятых с земли, и когда он, что-то ища, перебирал их обтянутыми шерстяной тканью пальцами, частенько обнаруживался другой неожиданный предмет, который привлекал его внимание и зажигал энтузиазм. Шесть граней игрального кубика, с точками-углублениями на каждой, содержат все бесконечные возможности случая. Нет ничего красивее хорошо отполированного шарика, катящегося по ровной поверхности. В самой обыкновенной спичке заключается чудесное решение тысячелетней проблемы получения и транспортировки огня! Он вынимал спичку из коробка очень осторожно, словно засушенную бабочку, крылышки которой могли поломаться при малейшей неосторожности, и, держа большим и указательным пальцами, показывал ученикам, поднимая ее почти литургическим жестом. Он расхваливал ее качества, изящную форму головки, похожей на крошечную грушу, ножку из дерева или вощеной бумаги. Да и сам коробок с его сложными углами — какая мощная интуиция нужна была, чтобы изобрести эти две части, так прекрасно подходящие друг другу и одновременно облегчающие открывание. Когда он чиркал спичкой, тихий звук трения фосфорной головки об абразивную поверхность совершенно ясно слышался в волшебной тишине аудитории, и во вспышке маленького огонька было что-то от чуда. Сияя, как человек, успешно проведший сложный эксперимент, профессор Россман показывал горящую спичку. А затем доставал сигарету и зажигал ее с той же естественностью, как если бы сидел в кафе, и только когда огонек гас, слушавшие профессора выходили из гипнотического транса, в который, сами того не заметив, впадали.
