«Как поживают ваша жена и дети? У вас ведь сын и дочка, верно? Я помню, в Веймаре вы мне показывали их фотографии — они тогда были совсем малыши. Но, наверное, они и сейчас еще не выросли настолько, чтобы спорить с вами о политике. Моя жена тоскует по кайзеру и симпатизирует Гитлеру. Единственный недостаток, который она в нем видит, — то, что он такой антисемит. А дочь вступила в коммунистическую партию. Живет в доме с отоплением и горячей водой, а мечтает о коммунальной квартире в Москве. Она ненавидит Гитлера, хотя и гораздо меньше, чем социал-демократов, меня в том числе: я, должно быть, кажусь ей одним из худших их представителей. Какая потрясающая фрейдистская драма — быть дочерью социал-фашиста, социал-империалиста! Быть может, в глубине души моя дочь так же восхищена Гитлером, как и ее мать, а единственный недостаток, который она в нем видит, — то, что он такой антикоммунист». Профессор Россман смеялся так добродушно, словно относил нелепость политических взглядов жены и дочери на счет некоторой врожденной умственной неполноценности женского мозга или за годы развил то ли покорную, то ли ироническую терпимость по отношению к крайним проявлениям человеческой глупости. «Но расскажите мне, над чем вы сейчас работаете, друг мой, какие у вас проекты. Мне радостно знать, что вы совершенно непричастны к павильону Испании на выставке, этому преступлению против эстетики». Овальная голова профессора Россмана перестала двигаться по-птичьи, спазматически, глаза, увеличенные линзами очков, остановились на нем с выражением такого сердечного внимания, что Игнасио Абель вдруг почувствовал себя смущенным, словно куда более юный человек: студент, не уверенный, что сдаст экзамен преподавателю, который знает его как облупленного. Что из сделанного за эти годы может соответствовать уровню полученных в Германии знаний, возможностей, которые он нащупывал в профессии и в себе самом, как тот, кто в возрасте под сорок открыл жизненную легкость, поддерживаемую почти исключительно энтузиазмом такого рода, что в молодости не был ему знаком, и проводил дни, подстегиваемый страстью к знаниям, несколько напоминавшей опьянение? Ночные огни и яркие цвета Берлина, безмятежность Веймара, библиотеки, счастье погрузиться наконец в язык, с которым до тех пор он справлялся с большим трудом и к которому слух его вдруг раскрылся так естественно, будто из ушей вмиг исчезли восковые затычки; аудитории школы, ранние сумерки с моросью в уединении, со светом за занавесками и звонками велосипедов посреди тишины. А еще холод и скудость во всем, но это ему было не важно, на это он почти не обращал внимания. Конные полицейские, выбивающие копытами искры о брусчатку, торжественные и сердитые демонстрации безработных трудящихся в кепках и кожаных куртках с красными повязками на рукавах, плакатами и красными знаменами, освещенными факелами, ветераны, лишившиеся половины тела, которые просят милостыню на тротуарах, выстав ляя напоказ культи, в превратившейся в лохмотья военной форме, или дважды обезображенные лица: ранами, полученными на войне, и хирургическими операциями. Молодые женщины в коротких юбках, с накрашенными глазами и губами, гладкими стриженными до подбородка волосами сидят на террасах берлинских кафе, скрестив ноги, с сигаретами, на концах которых остаются красные пятна помады, идут энергичной походкой по тротуарам одни, без сопровождения мужчин, активные и жизнерадостные, запрыгивают в трамваи, выйдя из контор в конце рабочего дня, на полной скорости стучат каблучками по лестницам в метро.
