Кривая, вычерчиваемая самописцем ледомера, не вселяла особых надежд. Судя по всему, толщина льда достигала десяти футов и более. Несколько раз перо опускалось на тридцать, а то и сорок футов, а однажды едва не выскочило за пределы бумажной ленты: мы оказались под подводным ледяным хребтом толщиной самое малое в сто пятьдесят футов. Я попытался представить себе то адское давление, какое возникло при нагромождении ледяных полей с торосистыми грядами, в результате которого лед опустился на такую глубину, но воображение оказалось бессильным справиться с подобной задачей.
На протяжении восьмидесяти миль лишь дважды перо самописца провело тонкую черную линию, означавшую, что толщина льда над головой у нас незначительна. В первой полынье мог бы уместиться тазик, но только не субмарина. Да и вторая была вряд ли намного больше.
Около полудня вибрация корпуса прекратилась: Суонсон приказал сбавить ход до крейсерского. Обратившись к Бенсону, он спросил:
– Какая у нас картинка вырисовывается?
– Отвратительная. Все время тяжелый лед.
– Не появится же полынья по заказу, – рассудительно заметил Суонсон. – Мы почти добрались до места. Начнем поиск по координатной сетке. Пять миль на восток, пять – на запад, всякий раз продвигаясь на четверть мили севернее.
Поиск начался. Прошел час, два, три… Рейберн и его помощник не отходили от штурманского стола, старательно отмечая на карте каждый маневр «Дельфина». Четыре часа пополудни. Приглушенные разговоры, которые вели собравшиеся в центральном посту, внезапно умолкли. Фраза: «Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый лед», которую время от времени произносил Бенсон, звучала все реже и все более уныло, лишь подчеркивая воцарившуюся гробовую тишину.
Пять часов пополудни. Люди избегали смотреть друг на друга, а не то что разговаривать. Толщина льда по-прежнему не уменьшалась. В атмосфере, казалось, повисло отчаяние. Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый лед. Даже Суонсон перестал улыбаться. Уж не видел ли он мысленным взором ту же картину, какая мнилась мне: изможденное, обросшее бородой лицо человека с темными пятнами обмороженной кожи, который, теряя последние силы, крутит ручку генератора и выстукивает одеревеневшими пальцами свои позывные, напряженно вслушиваясь в сигналы, заглушаемые воем ветра, в ожидании помощи, которая так и не пришла. А может, на ключе уже и работать некому. Для обслуживания дрейфующей станции отбирали лучших из лучших, но бывают такие минуты, когда даже у самых стойких, смелых и выносливых людей опускаются руки и они готовятся к смерти. Тяжелый лед, по-прежнему тяжелый.
В 17:30 командир субмарины подошел к эхоледомеру и посмотрел через плечо Бенсона.
– Какова в среднем толщина ледяных полей? – спросил он доктора.
– Тринадцать – семнадцать футов, – ответил тот устало. – Пожалуй, ближе к семнадцати.
– Лейтенант Миллс? – сняв трубку, проговорил Суонсон. – Говорит командир. В каком состоянии торпеды, с которыми вы там возитесь? Работы закончены? Добро. Подготовиться к зарядке торпедных аппаратов. Продолжу поиск еще полчаса, а потом дело за вами. Да, правильно меня поняли. Попробуем пробить дыру в ледяном покрове. – С этими словами он повесил трубку.
– Семнадцать футов – толщина нешуточная, – задумчиво проговорил Ганзен. – Лед самортизирует, и девяносто процентов ударной силы будет направлено вниз. Как думаешь, командир, сумеем пробить ледяной покров толщиной в пятнадцать футов?
– Представления не имею, – признался Суонсон. – Пока не попробуем, не узнаем.
– Неужели никто не пытался сделать это? – удивился я.
– Никто. Во всяком случае, в американском флоте. Возможно, у русских есть опыт в такого рода операциях. Однако, – сухо добавил он, – они не очень-то охотно делятся с нами информацией.
– Разве взрывом торпед не повредит корпус «Дельфина»? – спросил я. Намерения Суонсона были мне не по душе.
– Если это произойдет, то кораблестроителям придется нести немалые убытки. Торпеда управляется дистанционно, она взорвется лишь после того, как корабль удалится на тысячу ярдов. Ко всему прочему, ей придется пройти расстояние ярдов в восемьсот, прежде чем сработает устройство, которое поставит торпеду на боевой взвод. Мы развернемся носом к месту взрыва и, поскольку корпус корабля спроектирован так, чтобы выдержать значительные нагрузки, почти не ощутим удара.
– Очень тяжелый лед, – повторял Бенсон. – Тридцать, сорок, пятьдесят футов. Чрезвычайно тяжелый лед.
– Если торпеда взорвется под такой толщей льда, вряд ли отколется даже нижняя ее часть, – заметил я.
– Постараемся, чтобы этого не произошло. Найдем участок нормальной толщины, удалимся от него на тысячу ярдов, а потом выстрелим.
– Тонкий лед! – не закричал, а заорал благим матом Бенсон. – Тонкий лед. Отставить, чистая вода! Совершенно свободная ото льда вода!
