– Пленки твои друзья получили, это верно, – согласился я. – Я отдал бы свое годовое жалованье ради того, чтобы увидеть физиономии тех людей, которые их проявят. Слушай меня внимательно, Джолли. Главная причина того, что ты попытался искалечить нас с Бенсоном, объяснялась не желанием сказать свое веское слово по поводу состояния здоровья Болтона. Тебе понадобилось остаться единственным на корабле врачом, который смог бы сделать рентгеновский снимок щиколотки Забринского и снять гипсовую повязку. Вот что было самым главным, остальное не имело значения. Поэтому-то ты и постарался изувечить меня, услышав, что на следующее утро я намерен сфотографировать перелом в рентгеновских лучах. То был единственный раз, когда ты проделал эту работу непрофессионально, но только потому, что ты был готов впасть в отчаяние. Однако на сей раз тебе повезло. Два дня назад ты снял гипсовую повязку, а вместе с ней и завернутые в пергаментную бумагу пленки, спрятанные туда тобой в тот вечер, когда мы добрались до ледового лагеря. Это оказалось идеальным тайником. Конечно, пленки можно было положить под бинты при перевязке ожогов, но ты не захотел рисковать и нашел идеальный выход из положения. На твою беду я в первый же вечер снял гипсовую повязку и подменил пленки. Кстати, вот еще одно доказательство твоей вины: на пленках явственно видны отпечатки ваших с Киннэрдом пальцев. Фольга, покрытая слоем соли, и признание, сделанное вами обоими в присутствии свидетелей, – достаточные улики. Теперь можно с уверенностью сказать, что утренняя прогулка на виселицу тебе с Киннэрдом обеспечена. Итак, виселица и провал, Джолли. Оказалось, что ты даже не профессионал. Твоим друзьям этих пленок не видать.
Беззвучно шевеля разбитыми губами, с искаженным лицом, не обращая внимания на два пистолета, направленные на него, Джолли как безумный кинулся на меня. Не успел «лекарь» сделать и двух шагов, как на темя его обрушилась рукоятка пистолета, который сжимал в ладони Ролингс. Словно подкошенный, ирландец рухнул на палубу. Ролингс безучастно посмотрел на упавшего.
– Никогда еще я не испытывал такого удовлетворения от выполненной работы, – будничным тоном произнес моряк. – За исключением, пожалуй, снимков, сделанных фотоаппаратом нашего корабельного врача для доктора Карпентера. Тех самых, которые он завернул в пергаментную бумагу.
– А что это ты снимал? – полюбопытствовал Суонсон.
– Да всех этих героев мультфильмов Уолта Диснея, которые висят в лазарете. Медвежонок Йоги, Утенок Дональд, Плуто Пучеглазый, Белоснежка и семь гномов, – довольно ухмыльнулся моряк. – И все в таком роде. Каждый кадр – настоящее произведение искусства. Да еще на цветной пленке. Я бы тоже отдал годовое жалованье, лишь бы взглянуть на физиономии этих парней, когда они проявят мои негативы, – с блаженным видом заключил Ролингс.
И кому это вздумалось назвать видавшую виды посудину «Морнинг роуз» – «Утренняя роза»? Нелепость такого названия бросалась в глаза каждому…
Траулер построили для лова рыбы в арктических широтах. Водоизмещение пятьсот шестьдесят тонн, пятьдесят два метра длины, девять метров ширины на миделе, и без груза, с полным запасом воды и топлива, посудина сидела в воде на четыре с лишним метра. Строила траулер верфь в Ярроу аж в 1926 году.
Посудина была скрипучая, тихоходная и валкая и трещала по всем швам. И давно пора бы пустить ее на металлолом…
Сродни траулеру были и капитан его – мистер Имри, и старший механик мистер Стокc.
Судно обладало отменным аппетитом и пожирало уйму угля. И то же самое можно было сказать об остальных двоих: капитане, который поглощал виски в дозах весьма неумеренных, и стармехе – большом знатоке ямайского рома.
В момент, когда мы встретились, эта троица и предавалась любимому занятию, не меняя своих многолетних привычек.
Насколько я мог заметить, никто из немногочисленных моих сотрапезников, сидевших за двумя длинными столами, особой наклонности к чревоугодию не проявлял. Разумеется, на это была веская причина. Дело было вовсе не в качестве блюд. И не в претензиях к художественному уровню интерьера кают-компании, отделанной малиновыми коврами и портьерами, каковые странно смотрелись на борту допотопного траулера. Дело в том, что в 1956 году по капризу одного миллионера, владельца судоходной компании, в ком любовь к морю уживалась с полным невежеством в мореходстве, траулер был оснащен новой машиной и переоборудован в яхту для увеселительных прогулок.
Плохой аппетит моих сотрапезников объяснялся концом октября. Это пора крепких штормов. Моксен и Скотт, судовые стюарды, благоразумно задернули портьеры на окнах кают-компании, лишив нас зрелища осенней непогоды.
