Я положил ему на плечо руку, и капитан Имри осекся. Я хотел было сказать, что в то время, когда люди мрут как мухи, капитан, надравшись в стельку, храпит у себя в каюте. Но это было бы не вполне справедливо. Я злился оттого лишь, что на судне творились недобрые дела, а кто в этом повинен, я не знал.
– Отто Джерран будет жить, – произнес я. – Счастье, что мистер Гуэн остановился у дверей его каюты. А сколько еще людей, возможно, лежат на полу, не в силах добраться до двери и позвать на помощь? Налицо четыре жертвы. Кто даст гарантию, что число их не достигнет десятка?
– Десятка? Ну конечно, конечно, – с подавленным видом проговорил капитан Имри. – Мы пойдем с вами.
Мы направились прямо в кают-компанию. Там сидело человек десять – одни мужчины, по большей части молчаливые и хмурые. Вряд ли будешь разговорчив и жизнерадостен, если одной рукой держишься за стул, а в другой сжимаешь стакан. Отложив в сторону инструменты, «Три апостола» пили со своим руководителем Джошем Хендриксом, наполовину англичанином, наполовину голландцем. Это был невысокого роста, худой, серьезный пожилой мужчина с вечно озабоченным лицом. Даже в свободное от работы время он был увешан электронной и звукозаписывающей аппаратурой. Поговаривали, будто он и спал в этой сбруе. Страйкер, похоже вовсе не удрученный болезненным состоянием супруги, забравшись в угол, беседовал с Конрадом и двумя другими актерами – Гюнтером Юнгбеком и Ионом Хейтером. За третьим столиком устроились Джон Холлидей, фотограф, и Сэнди, заведовавший реквизитом. Насколько я мог судить, никто из них не страдал больше, чем следовало ожидать при такой болтанке. На нас с долей изумления посмотрели одна или две пары глаз, но, не желая терять времени на объяснения, я промолчал.
В салоне, кроме Аллена и маленькой Мэри, никого не было. С позеленевшими лицами, сцепившись пальцами, они восхищенно уставились друг на друга с выражением людей, у которых нет завтрашнего дня. Впервые на моей памяти Мэри сняла свои огромные очки: не иначе как они запотели от бурного дыхания Аллена. Она оказалась весьма симпатичной девушкой, без того выражения уязвимости и беззащитности, которое столь часто можно наблюдать у близоруких людей, когда они снимают очки. Что же до Аллена, то у него никаких дефектов зрения не наблюдалось.
Я взглянул на буфет, стоявший в углу. Застекленные дверцы его были не повреждены, из чего я заключил, что ключи Лонни Гилберта подходят к любому замку: следов пожарного топора или стамески я на них не обнаружил.
Хейсман спал у себя в каюте беспокойным, тревожным сном, но, судя по всему, был вполне здоров. Нил Дивайн, находившийся в соседнем помещении, больше обыкновенного походил на средневекового епископа. Лонни сидел на койке, спрятав одну руку, в которой он, судя по блаженной улыбке, сжимал похищенную бутылку виски.
Пройдя мимо каюты Джудит Хейнс (она не ужинала), я вошел в последнее, насколько мне известно, обитаемое помещение. Старший электрик группы, крупный, полный, розовощекий Фредерик Криспин Харботтл, подперши подбородок, с задумчивым и почему-то грустным видом жевал яблоко. По неизвестной мне причине все его звали Эдди: ходили слухи, что о себе он говорил в том же ключе, что и о другом знатоке электричества, Томасе Эдисоне.
– Прошу прощения, – произнес я. – На судне произошло несколько случаев пищевого отравления. С вами, по-видимому, ничего не произошло. А как обстоит с Герцогом? – кивнул я в сторону соседа, лежавшего к нам спиной.
– Живой, – с философским равнодушием произнес Эдди. – Стонал и охал, пока не свалился. Но он каждую ночь стонет и охает. Сами знаете, какая у Герцога ненасытная утроба.
Это было известно всем. Если человек может прославиться за какие-то четверо суток, то именно это произошло с Сесилом Голайтли из-за его невероятной прожорливости. Но при всем своем зверском аппетите Герцог походил на недавнего узника концлагеря.
Скорее по привычке, чем в силу каких-то иных причин, я наклонился к Герцогу и тотчас увидел широко открытые, наполненные болью, вращающиеся из стороны в сторону глаза, беззвучно шевелящиеся серые губы на пепельном лице и скрюченные пальцы, прижатые к животу.
Остававшийся без помощи много дольше, чем Смит, Окли или Джерран, Герцог находился гораздо ближе к роковой черте. Была минута, когда у меня опустились руки, но Герцог оказался гораздо упорней меня; несмотря на хилый вид, здоровье у него было железное. И все же, если бы не искусственное дыхание и стимулирующие сердечную деятельность инъекции, он бы наверняка умер.
– Будет ли этому конец? – слабым и сварливым голосом спросил Отто Джерран.
Отто действительно был слаб. Лицо его осунулось и не успело обрести обычный свой цвет. И было отчего: отравление завершило целую серию неудач. Из-за штормовой погоды не удалось отснять и фута пленки с натурой.
