— Я знаю, кто такая Джанет, — прошептала я, закрыв лицо ладонями, чтобы удержать то ли слёзы, то ли новый потом тихоокеанской воды.
Клиф молчал. Наверное, его красноречие иссякло, выполнив свою миссию.
— Ничего ты о ней не знаешь, — сказал Клиф вдруг совсем тихо и покинул кровать.
Я слышала, как застучали кроссовки по ступенькам, как дважды хлопнула дверь в гараж, и вот он бросил на кровать пыльную коробку с такой силой, что крышка сама отлетела в сторону, рассыпав веером верхние фотографии.
— Она похожа на тебя не только внешне! Она тоже была художницей!
Он схватил первую фотографию и ткнул мне в лицо, но я успела закрыть глаза, а когда он сжал мне плечи, разворачивая к себе, руки его уже были пусты, зато глаза вновь обрели какую-то осознанность, похожую на живой блеск или даже слезу.
— В чем ты обвиняешь меня с подачи этого графа?! — Чёлка Клифа нервно подрагивала, словно её обладатель едва переводил дыхание, странное противоестественное зрелище. — В том, что я не сказал, что ты похожа на кого-то, кого я знал при жизни? А что тебе дало бы это знание? Понятное дело, что ты привлекла меня своей внешностью, именно так все века знакомились люди. Чем я отличаюсь от другого самца! Кто-то ищет самку, похожую на мать, кто-то — на девочку из летнего лагеря, кто-то — на звезду из журнала… Не буду скрывать, что погнался за тобой, потому что остолбенел от вашего сходства, и мне захотелось рассмотреть тебя ближе, чтобы, отыскав отличия, забыть наваждение. И, конечно же, я отыскал их…
— Мой акцент, — вставила я пять копеек в странную провисшую паузу.
— Это мелочь… Джанет заикалась и с трудом вообще могла составить какую-либо фразу, потому я научился подле неё молчать. Нет, другое… У неё на мочке была родинка, которую можно было принять за серёжку. Впрочем, она так и не решилась проколоть это ухо и всегда смеялась, что ей не страшно потерять одну серёжку, ведь всегда есть запасная…
Клиф усмехнулся и облизал губы, а я со страхом следила за мелькнувшими на мгновения клыками — небольшими, едва приметными, сытыми клыками. Сытыми водой…
— А потом я коснулся твоих губ и понял, что пропал…
Клиф говорил в пустоту, рассеивая меня взглядом, как утренний туман.
— Мне показалось, что кто-то там наверху открутил мою жизнь на пятьдесят лет. Я вновь почувствовал себя двадцатилетним и подумал… Чёрт!
Теперь Клиф спрятал лицо в ладонях, и даже показалось, что я услышала всхлипывания. Но через секунду он глядел на меня вновь пустыми матовыми глазами, а губы его двигались, как у робота.
— Я убил Джанет, понимаешь? Убил своей заботой. Когда я бросил университет, родители отвернулись от меня, возложив оставшиеся надежды на брата. Мы сняли с Джанет квартирку во Фриско с отдельной спальней, что было в нашей тусовке по тем временам роскошью, но я понимал, что иначе она не закончит курс. Нескончаемые холсты занимали всё свободное пространство, а остальное доставалось нашим многочисленным гостям, которые спали на голых досках, не требуя даже пледа. Хотя уснуть в нашем доме было трудно — ребята стали репетировать у нас в спальне, когда отец басиста отказал нам в гараже. Последним нашим гостем оказался Робби. Тоже художник, он быстро нашёл с Джанет общий язык и остался жить с нами на правах брата и порой даже подкидывал денег за жильё. Впрочем, денег у него было меньше нашего — он бросил нормальную работу и притащился во Фриско, чтобы вдохнуть свободы творчества. Он рисовал просветлённых гуру, поехав на буддизме. Он мог месяца два откладывать на поездку в Индию, а потом разом спускал накопленное на колеса. Он творил под вечным кайфом, убеждая себя и мир, что только рождённые ЛСД картинки превращаются в гениальные комиксы. Джанет осуждала примитивизм его контурных работ, противопоставляя им свои радужные акриловые холсты. Когда мы только начали встречаться, она рисовала море, оно выходило у неё бирюзовым, таким, каким никто из нас никогда не видел его… Она рисовала ракушки в песке, и те переливались всеми цветами радуги. Но в шестьдесят седьмом Джанет сгорала изнутри, и искры её погребального костра выплёскивались на холст уже в других образах. Моя девочка умирала у меня на глазах, и я оказался бессилен остановить её гибель.
— Она чем-то заболела? — осторожно спросила я, неосознанно беря в руки протянутую фотографию. Упавшая на неё тень Клифа качнула головой. Мельком я успела увидеть его, одетого на манер Элвиса Пресли и её в длинной, слабо подпоясанной хламиде, украшенной ожерельем из цветов, и да, на волосах её была та самая повязка, которая сейчас стягивала сломанные пальцы графа дю Сенга.
— Это наша свадьба, — сказал Клиф, закрывая фотографию следующей — здесь Джанет была запечатлена обнажённой по пояс, и на коленях у неё лежал голый младенец. — А это наш сын за месяц до его убийства.
Я медленно приподняла голову, не боясь уже встретиться взглядом с вампиром — голос его дрожал, и я была уверена, что на этот раз он действительно плачет, но глаза больше не блестели, они вновь стали мутно-мягкими, полу-прикрытыми длинной чёлкой.
— И мы убили его сами.
