— В шестьдесят пятом я уже не учился в Беркли. Я ведь говорил, что бросил университет. Мне понадобились деньги и пришлось работать целыми днями, потому что ночами мы играли. Если Брэдбери получил образование в библиотеке, то я — на эстраде, ночь за ночью выжимая из гитары все звуки до последнего. А борьбу с системой я всегда считал бесполезной. Надо бороться лишь с тем, что ты можешь победить. Например, с голодом. Ешь!
Я вырвала у него из рук булку и забила ей рот, чтобы не изрыгнуть свою догадку — отлично, он пытается отговорить меня от борьбы, он уже не верит в то, что я с ним за одно. Что ж, глупо было надеяться, что он поверит в мою покорную влюблённость. Однако коль ты отговариваешь меня от борьбы, значит допускаешь возможность моей победы. Выходит, у меня есть шанс, на который открыто намекал граф и даже Лоран. Тогда мне просто надо выдержать твой натиск.
— Ты хоть жуй, чего давиться! Я заварю тебе чай.
Я кивнула, надеясь, что он тут же покинет диван и хоть на мгновение даст мне возможность собрать воедино разрозненные мысли, но он продолжал сидеть, словно лишь на мгновение отвлёкся от важного монолога.
— Я всегда был против крови…
Я была рада, что не прожевала булку, потому не могла рассмеяться с набитым ртом. Сейчас бы смех не помог, а только сгустил над моей головой и так уже точно грозовые тучи.
— А противостояние системе не может быть бескровным, — продолжал вампир, глядя в чёрный квадрат телевизора, будто тот показывал ему кадры из старого кино, под названием «Жизнь Клифа». — Индейцев согнали из резерваций в города, потому что системе понадобилась дешёвая рабочая сила… Даже испанские миссионеры не были такими жестокими. Но правительству мало было дешёвой силы, им нужна была рабская — они арестовывали мужчин на улице, чтобы бросить в тюрьму и подключить к общественно-полезным работам. Индейцы перестали обращать на аресты внимания, для них стало нормой раз в месяц пахать в тюрьме. И даже тогда, когда полицейские избивали их женщин и детей, они не взяли в руки оружие. За два века они так и не поняли, что белые люди — это звери, а не Gente de razón. Не разумные люди, а звери без какого-либо разума. Что мог безоружный индейский патруль сделать против дубинки копа?
— Ты называешь это трусостью? — спросила я, справившись с булкой и отметив, что прежняя воинственность во взгляде Клифа исчезла. Он вновь стал пустым и блестящим, как у плюшевого мишки.
— Я называю это разумностью, как уже сказал тебе. Сколько бы их не заставляли забыть свои корни, они их помнили, они жили в своём прежнем мире. И даже в этом были выше нас, потому что у нас и так не было прошлого, так правительство не давало и будущего. Но мы хотя бы поняли, что если нельзя изменить мир вокруг себя, можно изменить внутри, отыскать свою собственную нирвану.
— Сбежать от проблем, другими словами?
— Да всю жизнь все от них бегут, и лишь сумасшедшие пытаются их решать. А твоё поколение вовсе лениво. Вы сбежали в виртуальную реальность, созданную другими. У нас же у каждого она была своей. В том и была её ценность, и мы делились её частичкой, кто как мог: стихами, книгами, песнями, музыкой, рисунками… Другие желали взрывать бомбы, мы же взрывали мозг себе и окружающим. И мы любили, и это было главным. А как только ты пускаешь кровь себе подобному, ты перестаёшь его любить… И тогда назад ходу нет.
Я сжала липкими руками обивку дивана, чтобы удержаться от нового приступа гомерического смеха. Каждое слово вампира взвешено, но разобраться для чего он подвешивает мой мозг за очередную зацепку, я не могла. Зато почувствовала новый поток солёной воды, сильнее прежнего. Да и тело неприятно саднило от оставшегося на коже песка.
— Я хочу в душ, — прикрывая рукой и нос, и рот, промычала я, вскочив с дивана.
— Конечно.
Клиф взял меня под локоть такой же ледяной, как и прежде, рукой. Его выверенные движения дарили пугающее и непонятное спокойствие, поддаться которому было опасно.
— Позволь мне самой.
Из последних сил я вырвала руку и опередила вампира на пару ступенек лестницы.
— Конечно, — пустым голосом отозвался за моей спиной Клиф.
