— Ты ненормальная? — спросила Соня вместо приветствия. — Я вчера на фермерском рынке закупилась на всю неделю.
— Что поделать, — отозвалась я, опуская ящик клубники на облицованную старой плиткой кухонную столешницу. — Придётся съесть сейчас. Я тебе помогу.
— Ты что, не завтракала?
Я кивнула.
— У тебя свидание? — продолжала она допрос каким-то совсем материнским тоном, от которого мне вдруг стало не по себе. Я попыталась вспомнить, когда последний раз звонила родителям, и не смогла.
— Что тогда вырядилась в деревне, как королева? — усмехнулась Соня, включая кофеварку.
— В церковь ходила.
Соня промолчала. Я смотрела, как струйка кофе наполняет чашку, и вновь, как во сне, ощутила во рту горьковатый привкус крови.
— Держи салфетку!
Я не поняла, чего так встрепенулась Соня, и лишь машинально поднесла салфетку к лицу. Оказалось, у меня пошла носом кровь.
— Часто у тебя такое? — спрашивала она, когда я выбросила третью окровавленную салфетку.
Я отрицательно мотнула головой и нагнулась к раковине, чтобы попытаться остановить кровавый поток ледяной водой.
— Приляг!
Я отрицательно мотнула головой, шмыгнула носом и потянулась рукой к чашке.
— Может не надо кофе?
Соня выглядела слишком обеспокоенной — наверное, это побочный эффект материнства. В ответ я отхлебнула горячей дурманящей жидкости, чтобы наконец смыть с языка жуткий привкус крови. Кресло и сладкий кекс подарили полное успокоение, а тазик с горячей водой унёс вместе с ногами в рай.
— Руки будем делать?
Я кивнула и, давясь кексом, добавила:
— И душу тоже.
Соня отрицательно мотнула головой.
— У тебя кровь идёт. Какая марихуана? Совсем рехнулась!
— Немножко, — заискивающе сказала я, но Соня гордо удалилась на кухню, чтобы наполнить мыльной водой ванночку для рук. — Ты не понимаешь, у меня душевная трагедия.
— Влюбилась, что ли?
Я промолчала и уставилась на матрёшки, выставленные на полке искусственного камина. Никогда не пойму, отчего за границей в русских вдруг просыпается тяга к хохломе и всему аутентичному, о котором дома никто и не мыслил. Потом перевела взгляд на Соню: усталый вид, несвежие волосы и какая-то стариковская тоска в голосе, а есть ли ей тридцать?
— Ты ко мне надолго? — примирительно спросила она.
— Мне только половинку косяка, и я черепашьим шагом до дома доберусь. Не беспокойся за меня.
О беспокойстве я добавила по привычке, под кальку с английского. Я уже отвыкла, чтобы кто-то обо мне в действительности волновался. Быть может, отцу было страшно пускать меня в шестнадцать лет за руль, а в университет я бежала без оглядки, потому не успела заметить на лице родителей тревогу. Я и тогда им не звонила, потому что нечего было сказать, а моё американское «Iʼm fine» действовало матери на нервы. Даже в коротком разговоре она непременно исправляла мои ошибки в русском и читала лекцию по поводу моей американизации. А сейчас я не смогла бы без дрожи в голосе произнести даже эту фразу, потому что не чувствовала себя хорошо. Вот и не звонила вовсе.
— Как знаешь, но я бы не села за руль, — продолжала Соня. — Дело твоё, конечно… Сама будешь разбираться с полицией. Бери тазик и шуруй на патио. Будем лечить депрессию вместе, мне тоже всё осточертело…
Соня всегда казалась мне странной, потому что, живя вне русскоязычного общества, я отвыкла от того, что люди жалуются на жизнь. Фраза «Everything is fine» стала бессмысленным набором слов, абсолютно не отражающим жизнь, но являющимся санитарной маской, без которой нельзя показаться на улице в период эпидемии. Русская поговорка о невынесении ссора из избы, совершенно неработающая по ту сторону океана, здесь является девизом любого американца, который за лучезарной улыбкой научился скрывать самые ужасные трагедии. Я улыбалась, как и все, и если американцы не обращали внимания на улыбку, то у русских действительно складывалось обманчивое впечатление о моем вселенском счастье.
Наверное, я тоже со своей уже почти американской колокольни не могла понять Сониного нытья. Ах, бедная ты Соня, бедная… Только не потому, что у тебя в жизни что-то идёт не так, а потому что ты элементарно не понимаешь своего счастья. Это у меня есть повод для депрессии, и мои головные боли не игра зажравшегося человека, а ты… Ты счастливый человек — муж, дети, дом и никаких вампиров… Черт возьми, на что ты смеешь жаловаться! Весь день ты свободна от детей и мужа, но вечером вы собираетесь за одним столом. Вечером всегда кто-то с тобой! Ну разве не в этом счастье?! А она — депрессия. Депрессия, которую способна вылечить только марихуана.
