«Чей это дом?» — спросил он несколько месяцев спустя у учителя, когда они всем классом возвращались в школу после посещения музея истории демократии. «Председателя правления Бомбанка, — ответил учитель. — Был. Вчера его взорвали в машине вместе с семьей». — «Кто?» — «Выходит, есть люди, которым нравится взрывать банкиров, — объяснил учитель. — Это свобода, ребята. Банкир свободен распоряжаться деньгами, а кто-то, стало быть, свободен взрывать его в машине вместе с семьей».
…Глядя на рассекающую руками и ногами утренний воздух Золу, Антон подумал, что она замыслила невозможное. Путь к белому дворцу, зеленой траве, цветам, голубому бассейну за бетонным забором неимоверно труден. В общем-то его нет, этого пути. И в то же время он есть. Кто-то ведь живет в особняках. Путь есть для тех, кто верит, кто ставит жизнь на кон. Антон не верит — для него нет. Зола верит — для нее есть.
Больше всего на свете Антону хотелось исчезнуть, собрать котомку и уйти куда глаза глядят, хотя бы снова в работники к инвалидам. Ему ли не знать, чем заканчиваются бандитские штурмы городов? Шансов остаться в живых нет! Как, впрочем, не больно много их и если он, вор и дезертир, побредет с котомкой без денег и документов.
— Ваза твоя, — Антон подумал, что даже если бы он спрыгнул с сосны без вывиха, то вряд ли бы устоял против такого мастера борьбы, как Зола. — Во дворце ей в самый раз.
Зола вдруг незаметной подсечкой бросила его на траву. Антон поймал ее руку, взял вместе с шеей в «замок».
— Э… да мы сопротивляемся, — пробормотала Зола, высвободила руку, играючи ударила Антона по ребрам. Антон взвыл от боли. — Прости, забыла… — засмеялась Зола, упала на спину, раскинув руки.
— У тебя нет крестика на ноге, — сказал Антон. — Ты что, можешь рожать?
— Не думаю, — Зола только что закончила физические упражнения, но уже дышала ровно. — Я здесь десять лет живу, но не слышала, чтобы хоть одна родила. Дети есть, но их привозят.
— Все равно, ты не можешь знать точно, если нет крестика.
— Наверное, — согласилась Зола, — никто ничего не может знать точно.
Антон подумал: вполне возможно, она уже сегодня будет спать с Конявичусом — что за имя? — или с Ланкастером, да мало ли с кем? Это было так же очевидно, как то, что ему не усидеть на заповедной территории, не сшить на зиму шубу из звериного меха, не собрать урожай пшеницы и овощей, не насушить впрок табака. В мире, как и прежде, не было ничего постоянного. Ничего нельзя было взять с собой в следующий день, кроме собственного — хорошо, если одетого и живого, — тела.
— Ты сможешь сделать мне документы? — спросил Антон.
— Если мы победим — у тебя будет все, — ответила Зола. — Если нет — документы тебе не понадобятся. Мне пора. Встречаемся на закате у красной проволоки.
Антон шел к Елене, недоумевая, почему Зола не проявила интереса к загадочной старушке. Ему казалось, он делится с ней важной тайной, Зола же откровенно скучала.
— Не веришь? — спросил Антон.
— Почему? Верю, — зевнула Зола, — да только что мне до этого?
— Нет дела до страны, где люди живут не так, как мы? — удивился Антон.
— Эти люди сознательно отказались от свободы и демократии, — ответила Зола, — они там ходят по гудку на работу, молятся на своих вождей, спят под одним одеялом, растапливают льды пламенными задницами. Раньше, говорят, Антарктида была белая — стала красная от их знамен с двадцатью бородатыми дураками. Там у них хуже, чем у нас в борделе. Пошли они!
— А если там у них лучше, чем у нас в борделе? — Антон по молодости лет и недостатку средств еще ни разу не был в свободном демократическом борделе, но сомневался, что в борделе очень хорошо.
— Твоя старуха — сумасшедшая. Она все врет. Там никто не был. Они боятся пускать к себе свободных людей. Ты бы согласился жить в стране, где вместо свободы эта… как ее… осознанная необходимость? Я не хочу, чтобы кто-то что-то за меня необходимо осознавал!