Антон рухнул на траву. Болотная яма за спиной разочарованно чавкнула. Идти дальше сил не было. Но и здесь — на открытом, просматриваемом месте — оставаться было нельзя. Да и близость болота не способствовала выходу из наркотического расстройства.
Антон пополз. Чем дальше отползал он от болота, тем чище становился воздух, тем неудержимее хотелось спать. Антон устроился за кустами на пригорке. Пригорок продувался ветром. Ветер должен был навести порядок в голове Антона. Укладываясь, он уже почти не помнил недавнего бреда, как пробежал над ямой по копью Дон Кихота. Но почему-то не забывал про негра — какого негра? — которого ни в коем случае нельзя будить.
Проснулся он, если верить цифрам на солнечной электронной зажигалке Елены, через полтора часа. По мере приближения к месту действия Антон все меньше думал о справедливости и наказании, все больше его одолевал охотничий азарт. Весьма кстати припомнилась клятва на верность демократии, которую они всем классом торжественно принимали в школе: «Я убью моим словом, моим действием, моим голосом на ассамблее, моей рукой, если я смогу, каждого, кто свергнет демократию. И если кто-то другой убьет преступника против демократии, я буду считать убийцу чистым перед богами и божественными силами, поскольку убит будет враг народа!» Антон шел убивать своей рукой убийц, свергнувших демократию инвалидов, и сам же объявлял себя чистым перед богами и божественными силами, поскольку собирался убить врагов народа инвалидов. «Пусть кто-нибудь докажет мне, что инвалиды не демократический народ, а те, кто их убил, не преступники против демократии и не враги народа!» — подумал Антон.
Его охватило возбуждение сродни тому, какое охватывало его, когда он шел на свидание. Вот только риск сейчас был неизмеримо больше. Вполне могло статься, что не ходить ему больше на свидания.
Антон вдруг понял, что всю жизнь, начиная с первых шагов по земле, с детства ненавидел вооруженную сволочь, безнаказанно и со страстью убивающую людей. Когда им противостояли вооруженные противники, к примеру бандиты, — они действовали трусливо, оглядчиво. Вызывали авиацию, и авиация делала дело за них, уничтожая вместе с бандитами — если те, конечно, не успевали убежать, — целые кварталы. Зато как безжалостны, победительно-глумливы были они к безоружным! Проводя облавы, прочесывая разрушенные кварталы частым гребнем, они сгоняли имевших несчастье попасться либо на стадион, либо на площадь, либо на какой-нибудь пустырь. Окаменевшие от ярости и ужаса, потерявшие близких, люди обносились колючей проволокой. Начиналась тотальная проверка, или, как это называлось в народе, «экзамен на демократию». Во время проверки могли убить любого. Сколько раз исподлобья, чтобы упаси Господь не встретиться с ними взглядами, Антон из-за проволоки смотрел на них, расхаживающих или стоящих по другую сторону с автоматами на плече или от живота, с пальцами на спусковых крючках. Сколько раз на его памяти они вытаскивали из-за проволоки чем-то не понравившегося им человека — расстреливали, отрезали голову, забивали прикладами или ногами. Понравившуюся женщину — раздевали, насиловали, избивали. Иногда голую опять пихали за проволоку. Иногда же заставляли бежать, а потом догоняли страшной газовой струей из огнемета, и она сначала превращалась в бегущий живой факел, а затем в зловонный, спекшийся, сочащийся черной влагой мешок с торчащими костями. Антон подумал, что его охотничий азарт на порядок выше их азарта. Он пусть и вооруженный, но шел на троих, вооруженных значительно лучше. Они охотились на безоружных.
Антон внимательно смотрел под ноги. Когда солдаты проводили операции в лесах, то имели обыкновение рассовывать повсюду тонкие проволочные прутья-антенны, совершенно неразличимые в высокой траве. Задень Антон прут-антенну — на пульте будет сигнал. Впрочем, здесь они, похоже, не поставили. Скорее всего, побрезговали. Слишком много дерьма вокруг. Гриша так и не удосужился построить нормальную уборную — с дверью и ямой. Но как бы там ни было, убивать за это инвалидов — слишком жестоко.
Антон вспомнил старинные стихи из школьной хрестоматии: «Дерьмо каменеет как главы соборов. Как башни мечетей дерьмо каменеет. Дерьмо каменеет как Будда сидящий…» Дальше Антон не помнил. Он подумал: интересно, долетело это стихотворение по радиоволнам до Антарктиды? И если долетело, обнаружили антарктические ценители поэзии в нем «ощущение смерти»?