– Когда Аврора пригласила меня к вам на юбилей, я подумал, мать моей дорогой женщины просто обязана быть уникальной. И я вижу, угадал. Кстати, хочу заметить, ваша дочь – самое удивительное, что случилось со мной за последние годы…
– Что-что, а удивлять Аврора умеет… – тянет Элеонора Андреевна и вдруг кривит губы в ехидной улыбке.
Эм… Я не понял, что это за улыбка такая?
Оборачиваюсь к Авроре, а она только взгляд в пол опускает, скромно поджимает губы.
Вот так да, эти двое в ссоре? Не могу представить причины, по которой моя собственная мать могла бы вот так ехидно мне улыбнуться. У нее улыбка самая честная и открытая, какая только бывает в мире.
Впрочем, как я очень скоро убеждаюсь, все люди разные.
Элеонора Андреевна проводит нас внутрь, устраивает для меня небольшую экскурсию. В просторной четырехкомнатной квартире на каждой стене висит какая-нибудь картина, в каждом углу – вазы или керамические статуэтки. Я в этой ерунде не разбираюсь, но готов поклясться хоть на двигателе своего «мерседеса», что эти безделушки стоят кучу денег.
– А вот свеженькое! Весна на Марсе… Метафора жизни, – всплескивает руками Элеонора Андреевна.
Я вглядываюсь в огромную картину – метр на метр, не меньше. Передо мной здоровый красный шар, с одной стороны похожий на задницу орангутанга, с другой – просто романтично круглый. И прямо в эту, извиняюсь за выражение, задницу воткнут белый тюльпан.
Подвисаю, разглядывая это чудо современного искусства.
Наверное, я паршиво разбираюсь в метафорах, но как по мне, воткнутый в задницу тюльпан – это воткнутый в задницу тюльпан, и ничего более.
– Пробирает до костей, да? – радуется моей реакции Элеонора Андреевна.
– Аутентично… – тяну с умным видом.
Оказывается, мать у Авроры – художница.
Милая Рысь всё время рядом, послушно цокает каблуками, держа меня под локоть. Приятно до дрожи, еле удерживаюсь, чтобы не обнять мою красавицу, не приложиться губами к ее мордашке. Я бы вот так с ней под ручку часами ходил.
Однако что во всей этой ситуации коробит, так это полное отсутствие интереса матери к дочке. Мне бы было очень некомфортно, если бы моя мать так показательно меня игнорировала. Действительно поругались, что ли?
Впрочем, скоро нашу маленькую компанию разбавляют другие гости – около дюжины самых разномастных деятелей искусства. Оказывается, у Элеоноры Андреевны множество друзей, поклонников.
Скоро рассаживаемся в гостиной – идеально белой во всех смыслах комнате. Длинный стол устлан белоснежной скатертью, сервирован белой посудой, даже гости одеты в тон хозяйки – в белое.
Аврора в своем красном платье смотрится здесь инородной. Вижу, что ей некомфортно – плечи зажаты, а губы поджаты. Хоть и старается улыбаться время от времени.
Кстати, даже еда на столе и та белая. Салат из яичного белка, белокочанной капусты, сыра, куриная грудка с белым пюре и соусом… Из напитков шампанское и яблочный сок.
Вот так да, хорошо хоть молока не налили.
Как владелец итальянского ресторана я вот эти выпендрежи со светлой едой не понимаю. Что может быть лучше ароматного красного соуса? Чеснок, базилик – вкуснотища. Хорош и для пиццы, и для мяса. А стейк с кровью? Смак! Чем не еда? Что толку с этой сухой куриной грудки?
Всё это – не моя тема. Хотя другим нравится. Гости жадно раскладывают по тарелкам угощение, начинают оживленно обсуждать новую картину Элеоноры Андреевны.
Тут моя красавица тянется за белой лепешкой и задевает свой бокал, тот падает, бьется о ее тарелку с громким дзиньканьем. Вокруг быстро образуется лужица из шампанского.
– Ой…
Аврора стремится быстро собрать осколки, и зачем-то складывает их в левую ладонь.
– Аврора! – кричит на нее Элеонора Андреевна.
Моя Рысь вздрагивает, на секунду непроизвольно сжимает руку с осколками. Тут же ожидаемо режет ладонь самым острым и большим куском хрусталя. Хорошо так режет, на руке тут же появляется кровь.
Мне мгновенно становится за нее больно. Нервно сглатываю.
Королева моего сердца снова вздрагивает, виновато хмурит брови, зачем-то продолжая собирать осколки в раненую руку. Она в шоке, что ли?
В это время к столику подлетает обслуживающая ужин официантка, тут же промокает бумажным полотенцем разрастающуюся на скатерти лужу шампанского.
Аврора наконец замирает, загипнотизированная видом собственной крови.
– Ты же всё тут зальешь, пятна на скатерти поставишь! – орет на нее мать. – Немедленно уйди на кухню и перевяжи руку!
– Дай помогу, – тянусь к моей девочке.
– Сама, – качает головой она.
До Рыси словно только доходит, что она должна освободить раненую ладонь от осколков. Она скидывает их в свою тарелку, осторожно вынимает самый острый.
Мать ее тем временем смекает, что перегнула палку, и спешит оправдаться:
– Простите, я по своей природе творец, очень тонко чувствую цвет, и кровь на белой скатерти – это как-то чересчур…
Аврора встает, спешит уйти.
Тут я не выдерживаю, обращаюсь к Элеоноре Андреевне:
– Але, дамочка, ваша дочь руку порезала, ей нужна помощь!
– Аврора справится на кухне сама. Правда, Аврора?
И моя гордая сильная девочка, поджав хвост, спешит убраться из-за стола.
