– Берите же, – захрипел он, – где твоя бумага?
Лебенц вытащил бумагу, но раньше чем отдать ее, заговорил торжественно:
– Помните, сударь, это не шутка. Если бы потом подумали вы силой, или просьбами, или хитростью нарушить договор, вы будете наказаны смертью той властью, в силе которой, надеюсь, вы убедились и от которой не охранят вас никакие полчища земных воинов. Помните же это.
– Знаю, ладно, – ответил незнакомец.
Лебенц надел очки и прочел последние слова договора: «Если же не исполню по сему, предаюсь во власть Люцифера, сиречь дьявола, казнюсь злой смертью и душу обрекаю вечным мукам. Исполню свято. Аминь».
Лебенц передал незнакомцу бумагу и перо. Нагнувшись через спинку кресла, Ганс ясно разглядел, как тот прямыми латинскими буквами подписал – «Petrus».
Взяв Ганса под руку, Лебенц вывел его на площадку и зашептал:
– Вы приведете фрейлейн вот в эту дверь. Вы должны заставить ее прийти и повиноваться. Она сумасбродная девчонка, смотрите, чтобы она не погубила нас. Я знаю, у ней нож, отнимите его. – И он быстро побежал наверх в свой кабинет. Ганс медленно поднялся за ним.
– Фрейлейн Марта, откройте, – постучал он в ее дверь.
Дверь тотчас открылась. Марта с распущенными волосами (Ганс в первый раз заметил странный золотой блеск их), в белом платье, со свечой в руках стояла на пороге.
– Милый Ганс, как я люблю вас, – выронив свечу, проговорила она и, высоко вскинув руки, обняла Ганса.
– Фрейлейн, я пришел за вами, – глухим голосом сказал Ганс, слегка отстраняясь от объятий, которые жгли его и наполняли тяжелым волнением.
– Я никуда не пойду. Я люблю вас, разве вы, мой прекрасный рыцарь, мой жених, не любите меня…
– Я пришел за вами, – повторил Ганс.
Марта молчала.
– Во имя вашей любви ко мне, – сказал Ганс.
– Во имя моей любви, – прошептала девушка.
– Я пойду, – громко сказала она, решительным движением выхватив тонкий, длинный нож, бросила его на пол и пошла по лестнице. Ганс следовал за ней. Он открыл дверь, указанную Лебенцем, и ввел девушку в большую комнату, посреди которой в темноте выступала под высоким балдахином на возвышении широкая кровать. Оставив Марту в темной комнате, Ганс прошел в круглую столовую. Петр сидел в кресле.
– Пожалуйста, – холодно сказал Вреден.
Петр встал и, шатаясь, пошел к двери, тяжело дыша. Ганс сам раскрыл перед ним дверь и сам закрыл ее.
Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Только через минуту раздался странный безумный крик, на который Ганс невольно сделал шаг, но, опомнившись, зашатался и упал на кресло.
Уже угли догорели в камине, а Ганс сидел неподвижно и в комнате было тихо. Наконец там зашевелились, хлопнула дверь, и кто-то быстро побежал по лестнице. Вспомнив предостережение Лебенца оберегать гостя, Ганс зажег свечу и вошел в комнату. На постели, раскинув руки, в грязных ботфортах, с открытой волосатой грудью, с всклокоченными волосами, лежал император. Он хрипел. Ганс поднес свечу к самому лицу его, но тот не поднял тяжелых синих век. В ту же минуту из другой двери мелькнуло белое платье Марты.
– Что вы хотите сделать, – крикнул Вреден и схватил ее за руку.
– Пустите. Я убью его, и все будет забыто. Мы уедем далеко. Да, да, – зашептала она.
Вреден отпустил ее руку. Она минуту смотрела на спящего, потом обернулась к Вредену. Около рта ее была пена, глаза блестели, платье было разорвано, руки и шея обнажены.
– Куда вернее удар? – зашептала она, улыбаясь, как безумная. – Вот сюда.
Она поднесла руку к груди Вредена, несколько минут прислушиваясь, как бьется его сердце, и вдруг, быстро отдернув руку, другой ударила его прямо в сердце тонким, длинным ножом. Не крикнув, Ганс Вреден упал, и кровь, брызнув, потушила свечу, которую он крепко еще сжимал в руке.
Лежавший на постели хрипел и сквозь зубы бормотал во сне:
– Преображенцы, ко мне!
Обогнув озеро, Катя пустила в галоп Красавчика и, промчавшись по деревне мимо собак, шарахающихся овец, ребятишек у ворот, проскакав под жарким еще, хотя и вечерним солнцем по желтому со снопами полю, только у опушки казенного леса стала сдерживать взмыленного коня. Алеша не поспевал за ней на упрямой пегой кобылке.
– Скорее, Алексей Дмитриевич, – кричала Катя. – Скорее, а то Красавчик не стоит совсем.
Алеша преодолел упрямство своей кобылки и вскачь взлетел на пригорок, где Катя, разрумянившаяся, с выбившимися из-под шляпы волосами, в сиреневом развевающемся шарфе, на танцующем под ней Красавчике, как сиянием, освещенная низким солнцем, ждала его.
– Неосторожно ездите, Катечка. Разобьетесь когда-нибудь, – сказал Алеша наставительно, как старший.
– Ах, это было бы недурно: наш отъезд отложился бы, по крайней мере, – с полушутливым вздохом ответила Катя.
– А что мне тогда прикажете делать? Прострелить ладонь, как, помните, Юра пытался, когда его отправляли в ссылку?
