Алеша вошел, закрыл за собой дверь и остановился, оглядывая эту привычную и милую комнату с голубыми обоями, с розовой занавеской на широком окне, в которое видны были: круглая клумба с яркими георгинами, пламенное небо за прудом и желтым пригорком; эту комнату с полками книг, с глубокими прохладными креслами, с высокой старинной конторкой в углу, над которой дедушка Башилов в белом гвардейском мундире улыбался, будто подмигивая одним глазом; комнату, наполненную тонким ароматом духов, употребляемых дядей Володей, с розой в маленькой помпейской вазочке на письменном столике; комнату, в которой столько часов проводил он, то занимаясь вместе с Катей и Соней французским, то слушая в сумерках чтение Владимира Константиновича или проходя с ним роль мастера Генриха.
Владимир Константинович кончил писать, запечатал конверт зеленым сургучом, потушил свечи, закурил папироску и прошелся по комнате.
– Хорошо вы скакали по полю с Катей! Так красиво ездить верхом. Высокие сапоги к вам идут: вы от них стройнее и мужественнее, пахнет от вас кожей и лошадью, будто казак какой-то, «тайный похититель дев», – медленно говорил Владимир Константинович, улыбаясь, думая о чем-то совсем другом.
Став у окна с темнеющим закатом, он замолчал.
Алеша тоже молчал и, смотря на дорогу, по которой недавно скакали они с Катей, мечтал о себе, каком-то другом, сильном, веселом, грубом, от которого пахнет кожей и лошадиным потом. Печалью и тревогой наполняли Алешу эти смутные мечтания.
– Ну что там внизу? – спросил Владимир Константинович, отворачиваясь от окна, громким и веселым голосом, будто стараясь отогнать свои тоже невеселые мысли. – Тетушка злобствует и тиранит?
– Да, Аглая Михайловна чем-то недовольна, – ответил Алеша.
– Злая девка, фантастическая, как у Достоевского то же про Аглаю сказано. Притом же старая дева, ну вот и развела куражи да интриги. Ведь вы главный виновник торжества, Алеша, – посмеиваясь, говорил Владимир Константинович.
– Я не знаю, чем я мог прогневить Аглаю Михайловну, – вдруг будто что-то вспомнив, что-то поняв, смущенно пробормотал Алеша, густо покраснев, что в сумерках, впрочем, не было заметно.
– Какой вы еще мальчик, Алеша, – серьезно сказал Владимир Константинович и быстро переменил разговор. – Хотите, почитаемте до ужина.
Он взял с полки маленький, хорошо знакомый Алеше томик Пушкина и, сев в кресло, рассеянно перелистывал его.
Мычали коровы на заднем дворе, кухарка ругала кучера, и звонко разносились ее слова по воде.
– А ты не лай, а ты не лай, – кричала она, не давая вымолвить слова своему собеседнику.
– Вы в Петербург едете, Владимир Константинович?
– Ах, Алешенька, ничего я не знаю, ничего я не знаю! – задумчиво ответил тот и, закинув руки за голову, замолчал с раскрытым Пушкиным на коленях, в темных уже сумерках у открытого окна, а снизу, из гостиной, доносился высокий, детски-сладкий Сонин голос:
– Не надо грустить, Алеша. Еще так много радостей, так много радостей вам, – сказал Владимир Константинович.
Алеша молчал. Соня допевала внизу:
Обманные августовские дни нежданным возвращением после дождливых, сумрачных вечеров, холодных закатов, снова ясного, словно вымытого, неба, жгучего утреннего солнца, летней праздничной истомы манят воображение. Когда Алеша проснулся и увидел солнце на шторах, желтого зайчика на обоях, казалось ему, что не было вчерашнего тоскливого вечера, неприятных разговоров, тяжелых мечтаний, скорого отъезда; казалось, что лето еще только начинается, что много радостных и безоблачных дней, веселых прогулок, тихих вечеров ожидают его.
Алеша быстро оделся и, не умываясь, вышел на балкон. По-летнему было жарко, по-летнему застывшими стояли деревья, синело безоблачное небо, зеркалом блестело озеро, только слишком прозрачные дали с пригорками и селом, летом не видными, напоминали осень.
Из соседнего сада Алешу окликнул приват-доцент Долгов, гостивший у управляющего.
– Ну, сегодня и вы, надеюсь, не скажете, что холодно купаться. Идемте-ка, батенька, а то заспались совсем.
Он стоял, размахивая мохнатым полосатым полотенцем, рыжий, веселый, весь в солнце, и Алеше стало еще радостнее от его громкого голоса, раскатистого смеха, чесучевого пиджака, напоминающего, что лето не кончилось.
Не захватив с собой даже фуражки, Алеша побежал догонять Долгова, который уже шел, подпрыгивая и напевая что-то. К купальне надо пройти всей усадьбой, расположенной вдоль озера. Кучера у конюшни мыли экипажи.
– Опять фестиваль какой-нибудь затевают наши ленд-лорды, – сказал Долгов насмешливо.
– На лихую кручу сегодня двинемся, – скаля зубы, приветливо раскланиваясь, закричал кучер Кузьма.
– На лихую кручу, лихую кручу, – басом запел Долгов.
