– Нимфа, нимфа, нимфочка! Знаете, в детстве мы всегда у этого ручья играли в «нимфу», приносили ей жертвы, плели венки, устраивали праздники. Да вот она!
Тритон испуганно выскочил из куста, пробежал по желтому под прозрачной водой дну и, блеснув серой спинкой, спрятался под камень. Нагнувшись совсем низко к воде, Алеша и Катя увидели свои отражения. Он – выбившиеся косы, смеющиеся, слегка припухлые губы, длинные ресницы; она – тонкое лицо, внимательное и печальное, вышитый ворот рубашки, первым пушком черневшие улыбающиеся нежные губы.
Так несколько секунд рассматривали они друг друга, и Катя первая, быстро поднявшись, закричала:
– Ехать, ехать, а то к ужину опоздаем. У нас воздушный пирог сегодня. Он ждать не будет.
Разбежавшись, она легко прыгнула через ручей и Алеша за нею.
Проворно вскочила Катя на лошадь, раньше, чем Алеша успел помочь ей, и поскакала в гору, к пламенно-синему закатному небу, в которое упиралась крутая дорога.
Пламенели настурции, отраженные в стеклах балкона. Тетя Аглая и лесничий Андронов ходили по усыпанной желтым песком круглой дорожке, около большой клумбы алых и белых осенних роз.
– Вы сами понимаете, Дмитрий Павлович, как неприятно все это нам. Я всегда говорила: за Катей надобен глаз и глаз. В гимназиях за чем смотрят? Верченые девчонки пошли. Вы знаете, как мы любим Алешу, но это наш долг, – восклицала тетя Аглая, высоко поднимая голову с коротко остриженными седоватыми кудрями. Полумужской одеждой, синими блестящими глазами, румяными обветренными щеками, резкими движениями она походила на английского проповедника.
Андронов, маленький, рыжеватый, недовольно кусал бороду, рассеянно нагибался к цветам и, когда тетя Аглая возмущенно замолкала, сумрачно мямлил:
– Да, да, я приму меры, я поговорю. Вы правы.
– Дело не в мерах, а во взгляде на воспитание. Мы отвечаем за наших детей, – опять начинала Аглая Михайловна.
Солнце заходило за прудом; на лужайке бегали мальчики в розовых и голубых рубашках; Соня в длинных клетчатых чулках качалась в гамаке; из раскрытых окон гостиной доносилась музыка, на балконе накрывали ужин.
В чем-то убедила тетя Аглая сумрачного лесничего. Спустившись с пригорка, Катя и Алеша полным галопом влетели во двор, проскакали по кругу, обсаженному акацией, и, чуть не сбив с ног возвращающихся в дом Аглаю Михайловну и Андронова, осадили приученных коней у ступеней террасы. Катя быстро соскочила с Красавчика и бросилась к сидевшей на верхней ступеньке, в зеленоватом капоте, с желтой французской книжкой Марии Константиновне.
– Мама, мамочка, милая мамуся, останемся до будущего воскресенья, – обнимая мать, кричала Катя.
Мария Константиновна с ленивой ласковостью улыбалась, поправляя сбившиеся Катины волосы.
Тетя Аглая гневно засверкала глазами.
– Разве вы не знаете, Китти, что в понедельник уже занятия начинаются? Вы за книгу целое лето не брались и прямо с дороги в класс. Хорошо ученье пойдет! Впрочем, об этом вы разве думаете.
Мария Константиновна, смотря на розовые облака, рассеянно улыбаясь, сказала:
– Милые дети, они так любят деревню!
– Да, деревню! – негодующим басом прогремела Аглая Михайловна, сурово взглянув на Алешу, смущенно перебирающего поводья лошадей, которых конюх еще не взял от него, и на Катю, обиженно надувшуюся.
– Идемте же, Дмитрий Павлович, я должна сказать вам несколько слов, – обратилась она к Андронову и строго вошла в комнаты. Андронов покорно поплелся за ней.
Несколько минут Мария Константиновна улыбалась, молча перебирая волосы нагнувшейся к ней Кати, потом вздохнула и опять взялась за книгу. Катя, прижавшись к коленям матери, тоже молчала, и Алеша, постояв в смущении перед ними, уныло повел лошадей к конюшням. Отведя лошадей, Алеша медленно прошел в сад и стал ходить по круглой дорожке, задумчиво опустив голову.
– Алеша, что вы бродите неприкаянным? Идите ко мне!
Алеша вздрогнул от неожиданного голоса, огляделся и, подняв голову, увидел у окна мезонина Владимира Константиновича Башилова, который улыбался, куря тоненькую папиросу. Так радостно стало от этой ласковой улыбки Алеше, что сам он улыбнулся и с непривычной живостью ответил:
– Иду, Владимир Константинович, иду!
Пробравшись через заднее крыльцо, Алеша прошел по коридору и из-за притворенной двери услыхал негодующий голос тети Аглаи, читавшей вслух: «И так я его люблю, что жизнь бы отдала, кажется, а он и не знает и не чувствует. Как-то проживу без него целую зиму».
– Вы понимаете, о ком это она пишет? – прервав чтение, спросила Аглая Михайловна.
– Ужели вы думаете… – робко заговорил Андронов.
– Испорченная девчонка, – забасила тетя Аглая, но Алеша уже подымался по темной лестнице, не слыша продолжения разговора.
– Можно? – робко постучался Алеша в дверь комнаты.
– Пожалуйста, пожалуйста, – не вставая от стола, за которым у открытого окна при зажженных уже свечах что-то писал он, приветливо ответил Владимир Константинович и, не переставая писать, улыбнулся вошедшему. – Сейчас кончу.
