Он привстал, гикнул, и вскачь понеслась тройка по мосту, в гору, по аллее в красные ворота усадьбы, и как вкопанная остановилась, осаженная сильной рукой, у крыльца, занесенного снегом.
В окнах замелькали тени.
С трудом отворилась дверь, заваленная снегом; горничная в наколке и фартучке со свечкой в руках выскочила на крыльцо; из кухни с фонарем бежал работник вносить чемоданы.
Седенький, розовенький, маленький Андрей Павлович в ваточной куртке приветственно топтался в передней.
– Ну, молодцы, молодцы, что приехали, не забыли нас, стариков. Да который же Константин? Вырос, батюшка, не узнал, – радостно бормотал он.
Мария Петровна кричала из гостиной:
– Андрюша, зачем полез в переднюю? Простудишься, дай им отогреться.
Горничная с трудом стащила тяжелые шубы.
– Ну, здравствуйте, милые, здравствуйте, – обнимал то одного, то другого Андрей Павлович.
– Простудишься, Андрей! – еще раз закричала Мария Петровна, но не выдержала и сама тоже пошла в переднюю навстречу гостям.
– Господи, Костик, усы отрастил, – прижимая Костю к себе, восклицала она. – А ты, Алексей, дай-ка посмотреть на тебя. Да ты, батюшка, стареть начинаешь. Плохо смотришь и височки того…
Костя взглянул на Алексея и будто впервые заметил нездоровую желтизну лица, круги под глазами и уже редеющие черные волосы, на височках чуть-чуть седоватые. Только красные тонкие губы из-под узких подстриженных усов улыбались как-то по-детски, жалобно.
– А все-таки молодец еще Алексей, красавец, – окончив осмотр, сказала Мария Петровна одобрительно.
– Года уже подходят, ничего не поделаешь, ma tante, – нагибаясь к руке теткиной, вымолвил Алексей.
– Ну, что мы толчемся здесь. С дороги устали? Хотите умыться? Лиза, проводи молодых господ в их комнаты. А где же Шура? – говорила суетливо Мария Петровна.
– Барышня у себя, поправляются, – ответила горничная.
– Вот что значит кузены приехали. Пошли теперь бантики, ленточки, – смеялся Андрей Павлович.
– Вы-то не очень долго прихорашивайтесь, – кричала Мария Петровна молодым людям, которых Лиза повела по широкому, весь дом разделяющему на две половины коридору.
– Вот сюда пожалуйте. Не надо ли почистить чего? – открывая дверь, сказала Лиза.
– Нет, краля писаная, ничего нам пока не нужно, – весело ответил Алексей.
Комнат было две. Первая проходная и поменьше – для Кости, вторая, угловая – для Алексея. В каждой стояло по столу у окна, умывальнику, комоду и большой деревянной кровати с высокими пуховиками и горой подушек. Низкие потолки, тепло натопленные печи и голубенькие занавески на окнах придавали им вид уютный.
– Хорошо возвратиться блудному сыну в лоно родительское, – сказал Алексей. Уже умываясь, вытирая лицо, он закричал из своей комнаты:
– А старики ничего еще, бодры. Заметил реформу: хорошенькую горничную тетка завела, значит, его превосходительство уже того – безопасен. А в прежнее время на этот счет было строго.
– Если вы думаете, что у меня не слышно, то ошибаетесь. Между нами есть дверь и в ней щели, – донесся вдруг из-за стены звонкий, знакомый и вместе чем-то странный голос.
– Вот так попались. Недурно для начала, – захохотал Алексей. – Тысячу извинений, Шурочка, милая. Такая маленькая и подслушивает мужчинские разговоры.
– Во-первых, я не такая маленькая, как вам представляется по детским воспоминаниям. Во-вторых, не я виновата, что все слышно, будто вы у меня в комнате. Вот кто-то снял сапог и бросил на пол, правда?
– А что я сейчас делаю? – весело ответил Алексей.
– Что-то бесшумное, во всяком случае.
– А подсмотреть нельзя?
– К счастью, с моей стороны стоит у двери шкаф.
– А вы знаете, кто с вами говорит, кузиночка?
– Слава Богу. Кто у нас говорун и крикун. Константина Петровича пока не слышно, не видно; не заснул ли он, сняв сапоги?
Действительно, Костя, сняв один сапог, так и остался сидеть на постели, вслушиваясь в милый, чем-то новый голос, и какая-то тягость овладевала им от этих веселых слов.
– Ах, Александра Андреевна, простите своему престарелому дяде фамильярность – он назвал вас по старой привычке Шурочкою, – болтал Алексей.
– Ну, хотя вы мне и не дядя, переодевайтесь скорее, а то мама, наверно, уж волнуется за свой ужин.
Молча и поспешно окончили братья свой туалет. Только выходя в коридор, Алексей сказал, понизив голос:
– А Шурочка, кажется, бойкая стала. Эти девчонки быстро развиваются. Интересно.
Костя сумрачно промолчал.
Все уже сидели за столом в столовой: Мария Петровна, Андрей Павлович, напудренная и принаряженная старая гувернантка мисс Нелли и Шура. Она сильно изменилась, и не только выросла, похудела, казалась, несмотря на свои 17 лет, почти взрослой, но как-то и улыбка, и глаза, и голос, и какая-то развязная веселость, с которой она встретила кузенов, – все представилось Косте чем-то иным, чем в той быстрой, шаловливой девочке, которая так смущала его уже два года тому назад.
Когда, подавая руку, Шура, насмешливым взглядом окинув его, сказала: «Вы изменились, Константин Петрович», – Костя так смутился, что не нашелся, что ответить. Зато Алексей отвечал весело:
