– А вы-то как, Александра Андреевна. Прямо смотреть стыдно. Мы ей, как деточке, шоколадцу с фруктами привезли, какой уж тут шоколад: придется позорно самим есть. Разве мисс Нелли поможет.
– О, какой шутник, какой шутник! – смеялась мисс, привыкшая считать Алексея за остряка.
Ужин, как всегда в первый вечер приезда гостей, долго ожидаемых, но уже не совсем привычных, прошел несколько напряженно. Костя сумрачно молчал, мучаясь своим смущением и не понимая его.
Один Алексей болтал без умолку, рассказывая о столичных новинках, городских сплетнях, новых лицах, последних балах и театрах.
Задумчиво отклонившись на спинку стула, слушала Шура слова офицера, не отрывая глаз от него. Костя же, поймав ее внимательный и восхищенный взгляд, готов был заплакать.
Мучительным был для него этот первый вечер в Курганове, о котором так сладко и давно мечталось ему.
Даже некоторое радостное облегчение почувствовал Костя, когда Мария Петровна объявила наконец:
– Ну, успеете наболтаться. Еще будет день, а теперь спать, спать. Завтра рано вставать. Еще столько работы, и елку украшать.
– А вы не бросили своего пения, кузиночка? – спросил Алексей, задерживая Шурочкину руку в своей, когда уже в коридоре они стояли каждый у своей двери.
– Нет, – ответила та, и почему-то яркий румянец залил тоненькое, будто восковое лицо.
– Ну вот, отлично. Я привез куплеты из новой оперетки. Завтра попоем. Да? – И какая-то нежная насмешливость была в его взгляде и словах.
Костя неловко, молча поклонился и первый вошел в свою комнату.
Костя сумрачно раздевался. Алексей прошелся по комнатам несколько раз. Вид у него был рассеянный и мечтательный, так что несколько неожиданны были его слова:
– Ах, Костик, как тяжело мне. Вот так хожу, смеюсь, будто забываю, а как вспомнишь…
Костя молчал неприязненно. Алексей прошелся еще раз и сел рядом с ним на постели.
– Ведь, может быть, последние дни это мои. А так хорошо жить. Вот Рождество. Будто в детстве, сладко. А жить уж нельзя, Костик, милый, как тяжело.
Казалось, он готов был заплакать. Острая жалость охватила Костю.
– Ну не надо, Алеша. Может быть, все уладится, – тихо говорил он и нежно гладил брата.
Так, понижая голос до шепота, долго говорили они. Алексей рассказал всю историю своего увлечения известной дамой полусвета, обольстительной и бессердечной, из-за которой уже несколько в городе насчитывалось дуэлей, скандалов, темных историй. Костя утешал его.
– Однако надо ложиться, – потягиваясь, сказал наконец Алексей, – прости, Костик, я знаю, что не надо было бы всего этого рассказывать тебе. Да трудно уж очень. Единственный ты у меня друг.
Они поцеловались.
Из своей уж комнаты Алексей сказал:
– А Шурочка еще не спит. Шепчется с кем-то. Милая она девочка и прехорошенькая. Отчего ты за ней не поухаживаешь? Ну и молодежь теперь пошла!
Он задул свечу и, вздохнув, улегся.
Костя тоже потушил свет, но остался сидеть, тщетно прислушиваясь к шепоту и шороху в соседней комнате.
В Шурочкиной комнате стояла свеча на столике перед кроватью, но сама Шурочка и не начинала еще раздеваться, причесав только волосы; горничная Лиза сидела у ног ее на скамеечке.
– Ну, так который же из них красивее? – спрашивала Шура.
– Да я уж не знаю, барышня. Константин Петрович помоложе.
– Да зато он рохля, как сонный, сидит, – досадливо промолвила Шура.
– Алексей Петрович, правда, побойчее будут. Глаза быстрые, шутник.
– Он тебя, Лиза, хорошенькой назвал. Смотри, ухаживать начнет.
– Ну, чтой-то, барышня, он ваш кавалер, а мне и Васьки моего довольно. Измучил окаянный. Как не придешь к нему, грозится: «Я, говорит, такой шкандал учиню, что нас обоих сгонят». А мне уж и надоел он.
– Да ведь ты замуж за него пойдешь?
– Он-то просит на Красной горке непременно, а я еще подумаю.
– Как же ты его полюбила? – спросила ее Шура, и глаза ее заблестели любопытством и нетерпением.
– Не знаю, барышня, как и сказать вам. На гулянках утрепывал он за мной давно. Мне тоже не скажу нравился. А только долго я себя берегла, и по дурости все и случилось.
– Ну как же, как же в первый раз-то это случилось? – нетерпеливо перебила ее Шура.
– Да что вы, барышня, это и рассказывать стыдно, – с притворной стыдливостью закрыла рукавом лицо Лиза.
– Ну, глупая, ведь я никому не скажу. Ну, милая, Лиза, расскажи, – теребила ее Шура. – Я тебе серьги подарю. Расскажи.
– Рассказывать-то нечего. Ну, полюбился он мне прямо до глупости. Каждый вечер на мост бегала. Ну, там, танцевали. Иной раз поцелует в кустах. Слова всякие нежные говорил. А осенью все стал к себе на конюшню заманивать. Мне Матреша говорила: «Не ходи, там тебе и конец будет», – а я не выдержала, один раз и пошла, ну, вот…
– Да как же это случилось? – настойчиво повторила Шура.
– Да я, барышня, ничего и не помню. Что вы, разве можно такой срам рассказывать.
– Какая ты несносная, Лиза, – сердито сказала Шура и встала. Щеки ее пылали, глаза блестели. В задумчивости прошлась она по комнате.
– Вы бы ложились, барышня, милая, – робко, как виноватая, промолвила Лиза.
