– Ты чувствуешь, Алеша, уже деревней пахнет. Как хорошо! – восторженно сказал Костя.
– Да, хорошо. Так снежно, бодро. Какой закат был сегодня… И ужели, ужели умереть? – вдруг, снова охваченный какими-то темными мыслями, прошептал Алексей.
Гуляющие по платформе барышни в платочках заглядывались на блестящую гвардейскую форму Алексея, жандарм отдал честь. Синие звезды ярко блестели.
– Что ты, что ты, Алеша, – бормотал Костя растерянно, а тот, прижавшись к руке брата, будто ища защиты, шептал:
– Ты не знаешь, Костенька, ты не знаешь, как тяжело мне.
Но пройдя до конца платформы к самому паровозу, где снежным ветром ударяло в лицо, он заговорил спокойнее:
– Ну, ничего, Костя, может быть, Бог милостив. Она обещала, поклялась еще подумать и 27-го прислать письмо. Но без нее я не могу. Костя, понимаешь, не могу. Ты еще мальчик, Костя, ты узнаешь потом, что есть случаи, когда нельзя жить. Только надо бодро и весело принять все. Помнишь, кто это, на пиру-то, Цицерон?..
– Петроний, – поправил Костя.
– Ну да, Петроний. Все перезабыл. У нас историю Зудт читал. Он еще у вас? – И Алексей по-детски весело вдруг засмеялся: – Исторический Зуд его звали.
Костя невольно улыбнулся.
– Знаешь, брат, холодно. Зайдем в буфет погреться, – хлопая ногой об ногу, сказал Алексей.
Он опять был весел и покоен. Уже после второго звонка Алексей залпом выпил три рюмки коньяку, шутил с буфетчиком и, жуя бутерброд, вскочил в вагон, когда поезд тронулся.
– Вот теперь бы всхрапнуть. Ведь нам часа три еще, – сладко потягиваясь и зевая, сказал Алексей, войдя в купе.
– А там в чемодане, Костя, если хочешь, достань – книги есть. Один роман препикантнейший. – Он подложил шинель под голову и как-то мгновенно заснул.
Костя раскрыл чемодан. Револьвер лежал на самом верху.
«Ужели он решится? – подумал Костя с тоской и долго смотрел на раскинувшего руки, улыбающегося во сне брата. – Ужели он решится?»
Костя достал книгу, но читать не стал, а, выйдя из купе, заходил по коридорчику; останавливался у окон, и, прижимаясь лицом к замерзшему стеклу, повторял про себя: «Ужели он решится?»
Белые блестящие поляны, темневшие в сугробах деревья, приветливые далекие огоньки мелькали в окно, и невольно Костя начинал думать о Курганове, о праздниках, о Шуре. Радостно и тревожно становилось ему и хотелось скорее приехать.
На платформе Рудаковых встретил кучер.
– Ну что, Василий, все у вас по-прежнему? – весело заговорил Алексей, примеряя, которая из двух шуб, высланных заботливой Марией Петровной, подойдет ему.
– Вот эта как раз. Еще времена дедушки Михаила, кажется, помнит. Юнкером в ней ездил. Ну так все благополучно у вас, Василий?
– Так точно, ваше сиятельство. Барин, было, болел, за доктором в город посылали, да теперь, слава Богу, опять ничего. Барышня вчерась приехали, – докладывал, почтительно улыбаясь, Василий.
Поезд ушел. Тихо вдруг стало на станции, и снегом мело из поля. По сугробам в темноте едва добрались до саней. Промерзшая тройка лихо понеслась. Быстро скрылись железнодорожные фонари; проехали сонные улицы станционного поселка, по полю, в лес; легко раскатывались сани, комья летели в лицо из-под копыт пристяжных.
– А охота есть уже? – спросил Алексей.
– Топтыгина еще не трогали, хоть лесник из Полянок говорит, выследил, а на волков Петровский барин ходил. Трех убил, – оборачивая свое с побелевшими усами багрово-синее лицо, отвечал Василий.
– Вот бы соорудить облаву. Охотники-то есть у вас по соседству? – оживленно заговорил Алексей.
– Как не быть, ваше сиятельство. Петровский барин, со стеклянного завода управляющий. Еще собрать можно. Только мужичков до четвертого дня не поднять. А охота у нас веселая, дня три облавят, а по вечерам в деревню на поседку. Девки у нас свободные. Вина с собой привезем, – тоже оживляясь, говорил Василий.
– Да, только на четвертый день уже поздно, – задумчиво сказал Алексей и, плотнее закутавшись, замолчал.
– Разве не до Крещенья у нас погостите?
Знакомая предпраздничная радость овладела Костей, слова брата донеслись до него будто откуда-то издалека, и страшного смысла их не хотел понимать Костя. Хотелось только лететь так по мягкому снегу, смотреть на зеленым блеском сверкающие звезды, теплее закутаться в шубу и радостно вспоминать: вот от этой поляны поворот, потом амбар, потом роща, пригорок, за пригорком деревня, потом мост и усадьба.
Старый амбар, темневший на опушке, вызвал детски-жуткое воспоминание о разбойниках, о таинственной белой собаке, которая как-то в сумерках гналась за Костей и Шурой. Быстро скатили с пригорка, так что сани чуть не кувыркнулись в сугроб.
– Тише ты! – закричал Алексей, а радостное волнение все сильнее охватывало Костю.
Мелькнули темные избы деревни с редкими лампадами в окнах; лениво залаяли собаки на задворках, и уже на пригорке, за рекой, затемнели деревья парка, и далекий огонек засиял путеводной звездой.
– Вот и Курганово, – сказал Алексей. – Тихая пристань.
– Аккуратно доставил. Не более получаса ехали. Барыня со мной ездить опасаются, – с гордостью говорил Василий.
