– Ну, ну, потише. Уж и пошутить нельзя, не растает, – оправдывался кто-то из приезжих несколько испуганно.
– Ты с своими фабричными гулящими и шути, а наших не замай. Да и все убирались бы к чертовой матери.
Барышни, встревоженные неучтивыми словами, спешили ретироваться. Из толпы поощрительно смеялись.
– Нет, я тебя и не отпущу. Может, она уже и давно в твоих полюбовницах ходит.
– Да что ж это? Братцы, заступитесь, – призывал голос покинутого на жестокую расправу.
Несколько конторщиков, собравшихся было сопровождать барышень, нерешительно повернулись назад. Лямкин и Селезкин были в числе их. Оконников пошел, не отставая ни одного шага от Лямкина.
В темном сугробе уже копошились.
– Полно вы, что за драка, – сказал кто-то неубедительно.
– Да что вы смотрите на них! Наших девок портить!
– А, разбой! Вот как я их разнесу! Васька, где мой браунинг, – орал Клеопатров и первый бросился вперед. Остальные последовали за ним, не то убеждая, не то наступая. Оконников не отставал; чья-то рука сшибла его шапку, и, нагнувшись пошарить ее, он ясно видел, как блеснул нож от головни, пролетевшей над их головами и на минуту осветившей также лицо Лямкина, совсем близкое, почерневшее, с сжатыми губами и глазами, полузакрытыми, как бы в страстном томлении.
В быстро наступившей опять темноте несколько секунд продолжалась свалка. Оконников, смятый, упал лицом в снег и не пытался встать.
– Господи, ведь убили кого-то. – И все стало тихо, Оконников подумал, что это говорят про него, приподнялся и громко засмеялся: «Ну, еще не совсем», но никто не ответил на его смех.
Встав, он увидел Александра Петровича Селезкина, лежащего ничком в снегу у самого костра. Котиковая шапка его упала в огонь. Еще не понимая, что случилось, Оконников сказал: «Шапка-то сгорит», – но вдруг догадавшись, в чем дело, по молчанию столпившихся кругом недавних бойцов, остановился доставать из костра уже тлеющую шапку.
Оконников достал уже давно не надеваемые городские одежды: серый с желтыми полосами пиджак, черный бархатный жилет и остановился над галстуками: все они были слишком ярки для того, чтобы придать вид скромного и почтенного достоинства, с которым подобало ему сегодня держать себя.
Он выбрал лиловый с легкими крапинками и, одевшись, вышел в гостиную осмотреться в зеркало.
– Готовы? – окликнула его Мария Евгеньевна, сидевшая в большом платке на диване с ногами.
– Скажите, – заговорила она после некоторого молчания, – как все это случилось? Все эти дни я думаю об этом. Пьяная драка, свалка, все это так обычно для наших мест. Как наш кучер рассказывал, возвращаясь с праздника: «Большое гулянье было, пятерых убили, не считая старухи», – а старухе отрубил голову ее собственный сын, когда она не дала ему денег. Но здесь что-то было не то, не то.
– Вам хотелось бы, чтобы было не так просто? – спросил Оконников у зеркала, оправляя воротничок.
– Да, Александр Семенович, не так просто, – ответила она тоном, как показалось Оконникову, почти догадавшейся и, сам не понимая зачем, он повторил:
– Да, не так просто, Мария Евгеньевна.
Дама, еще плотнее закутавшись в платок, не спрашивала больше, как бы зная, что какое-то признание уже стало необходимым и без расспросов, ожидая его с нескрываемым волнением, которое помимо воли передавалось и ее собеседнику.
Оконников закурил и прошелся по комнате.
– Ведь убийца неизвестен, – сказал он.
– Да, но вы-то, вы-то его знаете, – произнесла Мария Евгеньевна, почти до шепота понижая голос.
– Я не понимаю, почему вам хочется таких высоких трагедий. Я же не поклонник уголовных психологий во вкусе Достоевского.
Но улыбаясь, стараясь говорить спокойно и досадливо, Оконников в первый раз с вечера в Кукушкине почувствовал, что что-то непоправимое и страшное совершил он, что сам он не знает, к чему это все приведет его, к каким словам, к каким поступкам.
– Да, конечно, я знаю убийцу, – быстро заговорил он, не успевая даже думать раньше слов, как будто кто-то другой за него произносил их, – то есть я знаю, что Селезкина убил я. Я задумал и знал, что так будет, еще когда никто об этом и мысли не имел.
– Что вы говорите! – вскрикнула Мария Евгеньевна, подымаясь. – Не может быть. Вы больны, голубчик Александр Семенович. Я совсем не об этом. Я думала, Лямкин вам признался, помните, вы намекали. Но чтобы вы! Не может быть, замолчите, замолчите, какой ужас! – И она выбежала из комнаты, закрывая голову платком.
– Что за вздор, этого только недоставало, – сам не замечая, что повторяет слова вслух в пустой уже комнате, говорил Оконников и, взглянув в зеркало, не узнал он своей кривой улыбки, запекшихся губ, блуждающих глаз, лица, почерневшего и чем-то странно напомнившего ему лицо Лямкина, освещенное летевшей головней, там, в Кукушкине.
Впрочем, скоро он, овладев собой и выходя из дому в городском, весеннем уже пальто, что-то напевал.
В гору подыматься было трудно по сильно подтаявшему снегу. Солнце село, и розоватые облака в первый раз уже по-весеннему манили сладкими и томными обманами.
