– Право, ничего особенного. После всяких увеселений я всегда немножко раскисаю, к тому же, вероятно, пришло время ехать.
– Но почему? – заволновалась дама. – Но почему еще вчера все у нас так забавляло вас? Разве все наши темы вы исчерпали? – придала она ложную значительность последним словам.
– Исчерпать вообще ничего нельзя, – ответил, чтобы что-нибудь сказать, Оконников.
На веселые голоса барышень «едут, едут» все бросились к окнам.
На первой тройке с бубенчиками и коврами ехали Клеопатров и Молниева в лиловой ротонде и шляпе с розами. За ними менее шикарно тянулся целый поезд парных и одиночных саней, в которых сидело по трое и даже по пятеро. На последних совсем близко, как бы обнявшись, сидели Баварская и Лямкин, Селезкин же, стоя, правил. Голоса сквозь стекла не доносились, и только лица улыбались на солнце, да развевались гривы лошадей на быстром бегу по сияющему снегу.
– Ну что же, значит, наши свадьбы налаживаются, – сказала Марья Евгеньевна, складывая лорнет. – Клеопатров просил кроме трех саков невесте еще шубу себе. Значит, дали. А что просил и получил Лямкин, я уже даже не понимаю.
Отказавшись от общей прогулки, Оконников остался один в светлых, хорошо натопленных комнатах. Амуры с тюлевых занавесок знакомо улыбались; солнце, склоняясь к закату за прудом, заливало небо синим пламенем. Одиночество успокаивало его. Проиграв первое действие «Малоп», он вспомнил, что обещал сегодня посетить Баварскую. Легким и радостным вышел Оконников на улицу в своей коротенькой меховой куртке и шапке с ушами на белом меху; и, как всегда, недавняя печаль казалась ему далеко отошедшей.
Напевая только что игранный дуэт, подымался Оконников в гору к Подлесью.
– Здравствуйте, Александр Семеныч, – закричал Селезкин, не сразу им замеченный.
Конторщик бежал по откосу горы на лыжах; на минуту он остановился, направив лыжи в сугроб.
– К Антониде Михайловне? – сказал он с улыбочкой.
– Не знаю, – ответил Оконников, – куда ноги приведут.
– Она вас давно ждет. Нас прогнала. Чтобы не мешали.
– Кого же это вас?
– Меня и Феоктиста Константиновича. Ведь мы с ним друзья неразлучные, – говорил Селезкин и ухмылялся так искренно, простодушно, что нельзя было понять, глупость ли в его словах или наглость.
– Приятной беседы, – крикнув, круто направил он лыжи вниз и удальски покатился на твердый наст пруда.
Оконников проводил его глазами и уже молча стал медленно подниматься в гору.
Дом Баварской стоял не в общем ряду, а в стороне, по большими сугробами занесенному проулку. Из окна завидев гостя, Антонида Михайловна выскочила на крыльцо.
– Этим боком не так заснежитесь, Александр Семенович, – звонко и весело разносился ее голос.
– Ничего, я в сапогах, – также весело ответил Оконников и полез прямо через сугробы.
Точно в первый раз увидев, внимательно оглядел он ее голубое сатиновое платье с желтыми лентами, круглое лицо с вздернутым носом, русыми волосами в вульгарной прическе наверх, с алыми, слишком алыми губами, карими, быстрыми в постоянной лукавости, слегка косящими глазами, ее стройную, чуть-чуть полную фигуру. «Носить бы ей сарафан, да ленту в косу. А то какая же это Изабелла. Подлесская прелестница», – досадливо как-то подумал Оконников.
В чистой, с кисейными занавесками и белыми дорожками по полу комнате все было приготовлено: две чашки с разводами, коробка печенья, варенье, яблоки. Старуха внесла тотчас же самовар и, поставив его, вышла, плотно притворив дверь. Солнце из бокового окна освещало на стене над комодом, накрытым вязаной салфеткой, карточку вольноопределяющегося и гитару на черном банте.
– Хорошо прокатились сегодня? – спросил Оконников, нарушая молчание, наступившее после того, как они сели друг против друга за стол и Антонида Михайловна налила чай, подвинула варенье, не переставая улыбаться детски мило, показывая за алой верхней губой беличьи ровные и мелкие белые зубы.
– Да, я люблю кататься, только не так, чтобы дух захватывало и сердце падало. Вот в Москве мы катались…
«Гай-да тройка, снег пушистый, мчится парочка вдвоем», – напевала она, слегка раскачиваясь, мечтательно поводя глазами, розовая и золотая, освещенная косым солнцем.
– Ну что ж, здесь тоже были и снег пушистый, и парочка вдвоем, – засмеялся Оконников.
– То же, да не то – почти с искренней досадой ответила Баварская, встав, поправила прическу перед зеркалом и взяла гитару.
– Расскажите мне что-нибудь, Александр Семенович, или спросите – я расскажу.
Оконников тоже встал и, закурив, прошелся по комнате.
– Ведь вы курите, – протянул он ей свой портсигар.
– Нет, не сейчас. Табаком будет от меня пахнуть.
– Это нехорошо?
– От мужчин когда пахнет, я люблю, а от женщины… Разве можно поцеловать ее в губы, если табаком несет…
– Ну, это у всякого свой вкус, – и, молча пройдясь, Оконников спросил, остановившись:
– Вы выходите замуж за Феоктиста Константиновича?
– Кто вам сказал?
– Вы обещали мне отвечать и не сердиться на мои вопросы.
