– Да я не сержусь. Я не знаю сама ничего. Мало ли что люди болтают. Вот про меня плетут, плетут. Да я без внимания оставляю, – говорила она, тихо пощипывая струны.
– Он вас любит. А вы? – твердо и упрямо продолжал свой допрос Оконников.
– А я не знаю.
– Дмитрий Петрович вам больше нравится?
– Оба они хороши, да не очень.
– Кого же из них вы любите, – спросил Оконников строго.
– Да может быть, никого не люблю, а может быть, люблю, да не из них. Разве мне заказано только эти два?
– Кого же? Кого? – как-то забеспокоился допрашиватель.
– Вас я люблю, – не опуская головы, не улыбаясь, ответила Баварская, слегка порозовев.
Только тихие струны нарушали наступившую тишину. Далеким и чужим вдруг все показалось Оконникову, и, поднеся руку к лицу, он не узнал своих собственных духов «Белой розы».
– Что же вы мне скажете, что вы мне посоветуете? – спросила Антонида Михайловна слегка хриплым голосом.
– Вы будете поступать, как я вам скажу? Вы доверите мне вашу судьбу? – вместо ответа спросил Оконников.
– Да уж что же мне теперь делать другого?
– Ну, так ждите. А сейчас я пойду.
Они простились просто и весело. Провожая до крыльца, Антонида Михайловна спросила:
– Вы поедете завтра масленицу с нами жечь?
– Да меня никто не приглашал.
– Вот еще глупости. Я вас приглашаю.
– В таком случае непременно.
Возвращаясь по алым и синим от заката снегам, Оконников не думал о неожиданном признании. Только дома, в передней, причесываясь перед зеркалом, увидев свое бледное, тонкое, безбородо-моложавое лицо, свою бархатную темно-оливковую куртку, узко перетянутую в талии, он улыбнулся, подумав, как удивились бы все его друзья и подруги в Петербурге и Москве, когда он представил бы им Антониду Михайловну Баварскую. Не переставая улыбаться, прошел он по темной гостиной в ярко освещенную, шумную от голосов обедающих столовую.
– Конечно, если мосье Оконников предпочитает провести время с господами Клеопатровыми, Лямкиными и их дамами, то нечего и разговаривать, – гневно вставая, говорила Елизавета Матвеевна Тележкина, после того как все уговоры прийти к ней на вечер вместо того, чтобы ехать с конторщиками жечь масленицу, оказались тщетными.
– Я вообще никого не предпочитаю, – тоже со злым лицом отвечал Оконников, – я люблю и не люблю людей таких, какими они есть, будь то купцы, монахи, художники, но если говорить о сословиях, то, признаюсь, именно так называемые профессиональные интеллигенты мне всего менее близки.
Дама, ничего не ответив, с треском натянула перчатки и вышла в переднюю, куда Оконников ее не проводил.
– Рассвирепела наша Елизавета, – с улыбкой сказала Мария Евгеньевна, возвращаясь в залу.
– Она очень милая, толстая дама, но невыносима, когда начинает нести знамя. Лица у них неинтеллигентные, скажите, пожалуйста, хоть на себя бы в зеркало посмотрела, – не успокаиваясь, восклицал Оконников.
– Ну, это, конечно, пустые фразы. Просто конкуренция с Баварской ей не особенно выгодна. Вот и пошло это разделение. Впрочем, ваш пыл я тоже не очень понимаю. Устроим так: вы поедете в Кукушкино, а потом заедете прямо к Тележкиным: таким образом, будут и волки сыты, и овцы целы, – примирительно улыбаясь, кончила Мария Евгеньевна.
Все уже разместились по саням, и целый поезд, еще не вытянувшийся в одну линию, заполнил беспорядочно улицу Подлесья, когда Оконников подъехал на маленьких санках к месту сбора. Отпустив кучера, он подсадил к себе толстого немца монтера в волчьей шубе, единственного еще нигде не устроившегося.
Поехали быстро и весело, перекликаясь и обгоняя друг друга. Закатное небо розовело, синими, желтыми, лиловыми, невозможными бороздами расколотое.
На безлесных близких и далеких пригорках вспыхивали, как сигнальные знаки, прощальные снопы.
Немец, кутая нос в шубу, молчал, изредка повторяя: «Удивительно, молодой человек, удивительно». Он покорно летел в мягкий снег, когда на кочке или раскате Оконников не успевал сдержать резвость коня.
– Ничего, – бормотал он, опять влезая в сани, – ничего, пожалуйста. Держите лошадку. А мне ничего. Очень даже приятно. Люблю русские развлеченья.
Спустившись с крутой горы, как-то неожиданно въехали в самую середину деревни, в наступивших сумерках безмолвную, с улицей, переполненной народом. С недоброжелательным и насмешливым любопытством проводили глаза парней фабричных гостей; девушки же, казалось Оконникову, стыдливо радовались.
Повернув за угол, круто остановились у высокой, в два створа, избы Кузичева, фабричного служащего.
Гостей проводили в холодную, чистую половину.
В первой суматохе раздевания, таскания столов и скамеек, откупориванья припасов Оконников чувствовал себя неловко. Никто не подходил к нему; Антонида Михайловна, едва кивнув головой на поклон, громко смеялась и шептала что-то Селезкину. Лямкин возился с лошадьми. Только Шурочка, приехавшая позднее, сразу занялась им.
