– Вот получу на следующей неделе зарплату, и у нас будет по два одеяла на каждого и еще одно для ребенка. Я коплю деньги.
– Вы всегда можете бесплатно получить армейские одеяла в миссии…
– Я знаю, – отрезала Патрис. – Но Жаанат они не нравятся. Она говорит, через них передаются болезни.
– Так думают многие старики.
– Моя мать не старая.
– Но она из древних времен.
– Так и есть, – согласилась Патрис, разливая чай.
Эти слова так же подходили, чтобы описать ее мать, как и любые другие. Из древних времен. Ребенок спал, но Лесистая Гора продолжал прижимать его к себе, прикрыв полой куртки и положив его голову себе на плечо.
– Кроме того, – произнесла Патрис, дотрагиваясь до лица ребенка, – мама разошьет бисером его верхнее одеяло, когда у нее появится такая возможность.
– Патрис, я хочу спросить. Как ты думаешь, Вера вернется?
Патрис повернулась, взяла чашку с чаем и отдала ее Лесистой Горе. Ее рука дрожала. Ночью ей снился еще один сон, а точнее, вернулся тот самый, старый. Маленькая комната. Подземелье.
– Да, и я в этом уверена.
– Откуда ты знаешь?
– Я продолжаю видеть ее во сне. Я хочу вернуться за ней. Но не знаю, где ее искать. Тебе что-нибудь известно? Может, слышал от Бернадетт?
– Нет, но пара-тройка слов, сказанных ею, не дают мне покоя.
– Каких?
– В последний раз, когда мы у нее были, я слышал, как моя сестра разговаривала с кем-то на кухне, и она произнесла что-то вроде «она в лесу» или «она в стене». Я долго не мог вспомнить, что именно. Я даже какое-то время думал, будто она действительно в стене. Но это невозможно.
Патрис вспомнила голоса. Тишину в доме. Свое чувство, что Вера находится очень близко. У нее пересохло во рту, и она подумала, что больше не хочет услышать ни одного слова. Она зажала уши руками.
– Нет, подожди. – Лесистая Гора осторожно взял ее за руки и отнял их от ушей. – Послушай, я потом вспомнил. Это было слово «трюм». Сестра сказала: «Она в трюме».
– В трюме?
– Вот именно. Но это слово не имело для меня смысла, пока Луис не стал болтать со своим приятелем, который служил на флоте, и он не сказал что-то о трюме корабля. И тогда я подумал о том, что сказала Бернадетт. «Она в трюме».
– Но поблизости нет кораблей, ни здесь, ни там, в Городах.
– Там река Миссисипи, Патрис. И дальше, на наших старых племенных землях, находятся
Патрис села, держа на весу чашку с чаем, и невозмутимо уставилась на Лесистую Гору. Для нее сказанное не имело никакого смысла.
– Корабли. Они полны мужчин.
Лесистая Гора отвернулся и сделал глоток чая. Потом продолжил гладить спящего ребенка. Наконец он поставил чашку и сказал тихо, как будто не хотел будить малыша:
– Да, Патрис. В том-то и дело.
Но она отказалась понимать услышанное и вышла на улицу.
Уважаемая Милли Клауд!
Возможно, вы удивитесь, получив письмо от старого друга вашего отца, но Луис сам предложил мне его написать. Зная, что вы недавно провели исследование экономических условий здесь, в резервации, я обращаюсь к вам, чтобы заручиться вашей помощью. Как вы, возможно, знаете, до нас дошли серьезные известия из конгресса. В соответствии с Резолюцией 108, принятой обеими палатами конгресса по инициативе палаты представителей, наше племя запланировано к ликвидации. Это, пожалуй, самое худшее, что может случиться с индейцами. Я твердо верю, что этот законопроект означает катастрофу для нашего народа.
Я пишу, чтобы попросить вас о помощи при даче показаний в Комитете сената Соединенных Штатов по делам индейцев. Нам говорят, что слушания состоятся в марте, но точной даты пока нет. Если ваша информация поступит в кратчайшие сроки и вы окажете помощь в ее представлении, это будет иметь первостепенное значение.
Искренне ваш,
Томас Важашк
Член Племенного комитета и его председатель
У Милли Клауд был любимый столик в справочном зале библиотеки им. Уолтера в Университете Миннесоты. Ей нравилось сидеть спиной к винно-красным переплетам ежегодников «Болезни и статистика Миннеаполиса и Сент-Пола». Ей нравилось, что слева от нее высились большие прямоугольные окна, затененные летом густой листвой росших под ними деревьев, но такие светлые теперь, когда на фоне неба виднелись только голые ветви. Справа от нее стояли картотечные шкафы, стол библиотекаря и глобус с синими океанами. Перед ней была дверь. Она никогда не сидела в комнате, где не могла видеть дверь, и никогда не выбирала стул, который не стоял бы у книжного шкафа или стены. Она не любила, когда люди проходили мимо нее или случайно к ней прикасались.
