Милли послушалась, но сделала это как-то не так. Лошадь понеслась галопом как сумасшедшая и попыталась размазать всадницу по забору. Когда же Милли снова ударила лошадь каблуками, та принялась кружиться на месте, пытаясь укусить ее длинными зелеными зубами. Нет уж, гораздо лучше сидеть здесь, в библиотеке, ища и сравнивая данные, и видеть, как луч безучастного ко всему солнца падает на длинный широкий деревянный стол. А когда рано стемнело, она с радостью включила настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром. Еще некоторое время она игнорировала чувство голода. Наконец, вспомнив о холодной картофельной запеканке с мясом, которую купила вчера и оставила на подоконнике, она решила вернуться в свою комнату. Милли закутала в пальто толстое туловище и худые бедра, повязала голову тяжелым шерстяным шарфом с бахромой и надела оранжевые варежки. Она попросила мать связать варежки именно такого цвета, чтобы ее было легко увидеть, когда она станет переходить улицу. Они были плотными и теплыми. Она вышла, прижав к груди книги. Варежки и тяжелые тома служили защитой от ветра. По дороге в комнату она зашла в почтовое отделение кампуса и открыла свой ящик. Там лежала пара писем, которые она сунула в статистический сборник. Она помедлила с минуту у двери студенческого союза, сделав несколько глубоких вдохов, прежде чем выйти на ветер.
Как только Милли оказалась в своей комнате, она тут же включила электрический обогреватель, купленный на стипендиальные деньги. Он действовал на нее успокаивающе и был ее самым любимым зимним имуществом, точно так же как электрический вентилятор был ее самым любимым летним имуществом. Она была чувствительна к колебаниям температуры и в такой холодный день, как этот, с особой любовью смотрела на золотистый металлический корпус, заключавший раскаленную спираль. Не снимая пальто и варежек, она поставила чайник. У нее была газовая плита с двумя конфорками, и, прежде чем лечь спать, она всегда тщательно проверяла, чтобы конфорки были выключены. И она всегда приоткрывала окно, оставляя крошечную щелочку, даже в самый сильный мороз. Поговаривали, что в самые холодные ночи она ложится в постель в пальто поверх свитера и теплых кальсон, а однажды, при минус сорока, даже в паре зимних бот. Сегодня вечером электрический обогреватель сразу согрел ее после уличной стужи. Она взяла запеканку с подоконника и поставила ее перед обогревателем. Она налила горячую воду в заварочный чайник поверх заварки, а когда чай настоялся, наполнила чашку и размешала в ней пол-ложки сахара. Она сидела на своем единственном стуле, старом деревянном кухонном стуле. Ноги в носках она положила на низкий табурет, придвинутый поближе к обогревателю. Запеканка постепенно оттаивала на блюдце, стоящем рядом с ногами. Когда еда достаточно разогрелась, она разожгла газовую плиту, поставила сковородку и положила на нее запеканку, добавив немного сливочного масла, чтобы подрумянить корочку. Ветер на улице не утихал. Снег царапал окно, но не мог до нее достать. У Милли Энн Клауд дела обстояли как нельзя лучше. Она сидела в своей теплой комнате, пока снег наметал сугробы, и поджаривала ноги у раскаленного обогревателя. Ужин был практически готов. Оставались два письма, которые предстояло вскрыть.
Первое было совершенно обычным. Оно пришло от матери, которая теперь жила в Брейнерде[89]. Она всегда писала подробно, в основном о проделках ее собаки, кошки и бездельниц подруг, новости были утешительные, но никогда не представляли особого интереса. Второе письмо было от Томаса Важашка, и это письмо Милли очень заинтересовало. На самом деле письмо было действительно потрясающее. Во-первых, обнаружилось, что помимо отца ее помнят и знают все люди в племени. Во-вторых, что ее выводы сочтены полезными. В-третьих, вся эта история с прекращением действия договоров. Как бы там ни было, она не думала, что повлияет на нее лично. Но то, что соплеменники отца считают ее полезной, согревало даже лучше, чем обогреватель.
