Веру тошнило – столько времени, сколько она помнила. Дело заключалось не только в постоянном движении, покачивании, в вонючем маленьком пространстве, где ее держали и куда мужчины, пользовавшиеся ее телом, входили днем и ночью (хотя она не могла отличить день от ночи). Помощник повара, который, как предполагалось, должен был о ней заботиться, принимал предназначавшиеся ей снадобья сам, из-за чего агония Веры была постоянной. Ее выворачивало наизнанку. Мозг едва умещался в черепе. Помощник повара попытался улучшить ее состояние, давая ей меньшие дозы. А потом то, в чем они оба нуждались, исчезло. Вера чесалась, визжала, стонала, как демон, кидалась на стены. Но становилось лишь хуже. Она извергала пену, ходила под себя и вела себя так устрашающе, что однажды ночью ее одели в поношенную одежду и перенесли с корабля на причал. Мужчина, который использовал то, что ей было нужно, знал, каково это – не иметь того, что требовалось им обоим. Он посоветовал другим не бросать ее в озеро, которое было холодным, анаэробным в своих глубинах и хорошо сохранило бы тело, которым они пользовались. Поэтому двое из них бросили ее лежать без сознания на грязном одеяле в конце переулка в Дулуте[90].
Иногда Бибуну казалось, что его дух будет перелетать с дерева на дерево, как любопытная птица. Он представлял, что будет наблюдать за живыми, звать их и петь им. Но если он слишком увлекался этой мыслью, то не мог избавиться от чувства одиночества. Живые перестали бы его узнавать. Нет, он отправится в свое четырехдневное путешествие в город мертвых пешком. Там идет пир, вечный пир, и все его любимые блюда разложены на широком столе из желтого камня. Все в этом городе будет золотистого цвета, за исключением, пожалуй, еды, которая сохранит свои земные краски – синие и фиолетовые ягоды, жареное коричневое мясо, красное желе, хлеб и лепешки. Он будет есть и есть. Едой он поделится со всеми людьми, которых потерял, по которым скучал. Когда он увидит свою дорогую
Но пока уходить было трудно.
Красота листьев снова исчезла – великое колесо года сделало еще четверть поворота. Изящные ветви резко выделялись на фоне неба. Ему нравилось, когда открывались истинные очертания деревьев. Он спал и спал. Мог проспать целый день и всю ночь. Ему казалось странным, что, имея в запасе так мало времени, он проводит его в таком восхитительном забытьи. Он все еще жаждал насладиться величием этого мира. Когда в теплые дни он укутывался и сидел на улице в своем маленьком кресле, он чувствовал, как корни деревьев гудят под землей. Деревья в последний раз пили перед сном из великих вод, текущих там, внизу. Как и он пил перед отходом ко сну. Под этим слоем воды он чувствовал присутствие неких существ. Они двигались так медленно, что люди обычно не подозревали об их существовании. Но он действительно ощущал их движение под землей. А еще глубже, гораздо глубже, под этими существами, полыхало пламя творения, погребенное в центре земли звездами.
Бибун подбросил в печку еще дров. Подвинул свою раскладушку поближе к теплу. Затем лег на спину и закрыл глаза. Под одеялом ему было тепло, даже ногам. Потом он принялся наблюдать за хороводом серебристых женщин, танцующих на покрытом льдом поле. Одна из них повернулась к нему и взмахнула маленьким веером из перьев пестрого дятла. Это была Джулия.
«Скоро увидимся», – подумал он. Но на следующее утро проснулся в своей провисшей постели. Было тепло, хотя огонь в печке погас. С большим трудом он заставил его вспыхнуть опять. Скоро придет Уэйд и будет топить печку весь день. Большую часть ночей Уэйд тоже присматривал за ним, оставшись в его доме. Но Бибуну было о чем подумать, и он не возражал против одиночества. Он помочился в предназначенное для этого ведро. Вскипятил воду, приготовил чай и овсянку. Пока Бибун ел и прихлебывал чай, он насвистывал и думал.
