Черчилль, скорее всего, знал, что такой будет ответная реакция Сталина. Он был осведомлен и о том, что представители Польского комитета национального освобождения тоже прибыли и ждут в отдельной комнате приглашения. Британский премьер прекрасно знал все подробности этих шагов, предпринятых Советским Союзом, и понимал, что отступать в этом вопросе Сталин не намерен. Польский комитет национального освобождения (ПКНО) был образован в июле 1944 года в Москве. В состав ПКНО вошли представители Польской рабочей партии, Союз польских патриотов, Рабочей партии польских социалистов, партии Стронництво людове и Демократической партии. Комитет возглавил Эдвард Осубка-Моравский.
Советский Союз после вступления Красной Армии на территорию Польши создал ПКНО как союзное и полностью подконтрольное Сталину правительство, несмотря на то что после оккупации Польши в 1939 году еще существовало правительство Польши в изгнании. Первым документом ПКНО был провозглашенный 22 июля в Хелме так называемый Июльский манифест ПКНО-1944. Он содержал программу строительства народно-демократической Польши. Резиденцией ПКНО являлся вначале г. Хелм, затем, с августа 1944 года, Люблин. После создания ПКНО на подконтрольных советским войскам территориях Польши началось формирование местных просоветских органов государственной власти – Рады народовой (народных Советов). В общей сложности вплоть до окончания Висло-Одерской операции было создано 8 воеводских, 100 поветовых и городских и 300 гминных народных советов.
И все же сегодня это оказалось обычным прощупыванием готовности к обсуждению, рамок обсуждения, уточнением позиций сторон. Самое серьезное обсуждение с поляками планировалось позже. Черчилль после нескольких фраз общего содержания достал из папки чистый листок бумаги с личным знаком WSC и крупными буквами небрежно набросал на нем какие-то слова и цифры. Листок он подвинул Сталину. Такой резкий переход в обсуждении вопросов, видимо, был рассчитан на эффект неожиданности, а может быть, и растерянности. Но Сталин был готов. Более того, они с Молотовым только вечера обсуждали эти цифры, выстраивая свою политическую позицию. На листке столбиком были выписаны названия стран и проценты:
Федор Арсеньевич Четверухин стоял ближе всех к Сталину. Кадр предполагался просто изумительным. Вождь советской страны во время переговоров на высшем уровне обменивается документами с премьер-министром Великобритании. Фотограф сделал несколько кадров и с сожалением понял, что сегодня увлекся. Пленка кончилась. Он подошел к офицеру НКВД у двери, ведущей в служебный коридор.
– Пошел пленку новую заряжать. Поизрасходовался я сегодня. Хотелось главное запечатлеть!
– Не жадничай, Федор Арсеньевич, – усмехнулся офицер, – тебе и так доверяют самые важные мгновения нашей страны.
Четверухин вышел в коридор. По пути он встретил нескольких репортеров, обменялся с ними, как водится, шутками, впечатлениями. Кто-то похвалил Федора за удачные кадры. Тот только отмахнулся не глядя. «Терпежу нету, сам отнесу пленку в лабораторию на проявку». В комнате, где фотокорреспонденты службы протокола сдавали фотоаппараты, Четверухину вежливо, но настойчиво молодой лейтенант напомнил:
– Вы, товарищ Четверухин, проявите сознательность! Это на даче за городом с друзьями вы можете все сами, а у нас тут порядок заведен. Контроль. Понимать должны, вы ведь старый коммунист, Чкалова фотографировали! Есть что-то важное и срочное – обратитесь к начальству, и вам через два часа проявят пленку и фотокарточки отпечатают. Вы же знаете порядок.
– Ладно, ладно. – Фотограф махнул рукой. – Чего же напоминать. И сам все знаю.
Сталин если и выдал свое волнение, так только тем, что начал раскуривать трубку. Черчилль наверняка расценил эту заминку как желание советского руководителя выиграть несколько секунд, чтобы оценить ситуацию. Но и здесь британский премьер-министр ошибся. Сталин принялся закуривать, чтобы не выдать своей поспешностью радости от того, что он угадал позицию Британии по Европе. Они вчера с Молотовым долго спорили и пришли примерно к такому же мнению. Проценты, которые предложил согласовать Черчилль, Сталина устраивали. Это во‑первых. А во‑вторых, он прекрасно понимал, что за месяцы боев, когда Советский Союз добьет наконец гитлеровский режим и возьмет Берлин, изменится многое на международной арене. Видя, что Сталин не торопится, Черчилль решил немного сгладить обстановку:
