— Потому что вы мне очень нравитесь, а мне через два месяца сорок, и скоро надо уезжать, и вас уже больше никогда со мной не будет…
Он испугался, что она сейчас выскочит из-за стола и убежит, — так, в пружину, подобралось все ее худенькое тело. Но она только накрыла его ладонь своею и сказала, вернее, прошептала, не глядя на него:
— Не нужно, Николай Ильич. Пожалуйста, не нужно… А то я сейчас заплачу. И вам будет за меня стыдно…
Вечером они с Натальей Алексеевной ужинали вдвоем — Маша была занята на работе. Русанов впал в меланхолию, невпопад отвечал на вопросы, и старушка скоро бросила все попытки вернуть его в прежнее, покойное и ровное, состояние духа. Они уже довольно долго молчали, думая каждый о своем, когда она вдруг сказала:
— Я хочу вас попросить, Николай Ильич… Уважьте старуху… Не заходите слишком далеко, а? Я ведь знаю ее. Мучиться потом будет — ужас просто.
Русанов встрепенулся. Незачем было притворяться: старушка сейчас читала в нем, как в себе.
— Наталья Алексеевна… Вы мне лучше вот что скажите… — ответил он, запинаясь. — Что же мы всегда так: нельзя, опомнись, что потом будет? Ну нет сейчас ничего, ну будет что-то. Что плохого в этом? Вы-то откуда знаете, как ей лучше? Даже и не мне, а ей?
— А, дорогой мой… Вы там, а ей здесь жить… Жить с тем, что здесь, а не там где-то. Хочешь не хочешь, а с этим нужно свыкнуться, и чем меньше мечтаний, тем легче свыкнуться… Мало ей своего, еще и вы камнем на душу ляжете. Да не дай Бог навсегда ляжете — вот что тяжелее всего.
— Не доводилось мне еще ничего подобного встретить, Наталья Алексеевна… Поверьте мне… Не доводилось…
— Красивая женщина, спору нет. Ссыльные поляки здесь когда-то жили. Их корень… Да разве в этом дело? Нет, Николай Ильич, хоть и полюбила я вас, а как хотите — пора вам уезжать. Иначе, чувствую, все это добром не кончится… Очень прошу вас уезжайте.
Потом Русанов сидел у себя в номере. На улице валил снег. Верхний свет он не зажигал, и тусклое пятно от слабенькой лампы на письменном столе было теперь для него средоточием мира и всей его жизни…
«И старуха права, и я прав, и виноватых нет никого, — думал он. — Но как же мне-то быть? Позвонить? Или завтра чемодан в руки и деру отсюда?.. Ах ты, черт!» — хватался он за телефонную трубку, но сейчас же бросал ее, вскакивал и начинал ходить из угла в угол.
Было почти одиннадцать, когда в дверь постучали. Русанов открыл: на пороге стояла Маша. Видимо, она бегом взбежала по лестнице — она задыхалась, шубка ее еще была покрыта снегом, на ресницах дрожали капельки воды. Не подхвати он ее, она, наверное, тут же бы и опустилась на пол. Волна нежданной радости нахлынула на него. Он прижимался губами к ее холодному виску, к мокрым ресницам, к теплому кусочку кожи где-то там, в углублении между ухом и шеей… «Только, пожалуйста, не говори ничего. Только без слов», — беззвучно повторяла она…
Проснувшись, но не открывая глаз, он уже знал, что она не спит и смотрит на него. Лба его коснулась влажная ладонь, пальцы осторожно сдвинули прядь, сбившуюся ему на глаза, мягкие губы тронули уголки его рта, еще стянутого сном. Легкое дыхание пробежало над ним, и ноздри его вздрогнули, пытаясь ухватить еле заметный, исчезающий запах ее волос и тела.
— Лежи так. Не открывай глаз, — прошептала она.
Но он приоткрыл веки: ее лицо и волосы отовсюду нависали над ним, и в глубине ее зрачков мерцали крохотные точечки света, явственно различимые в темноте. Устав опираться на локоть, она положила голову ему на плечо и так затихла, далеко, до полного бессилия вытянув руку вдоль его голой груди.
Ночь в комнате стояла как-то странно, будто завалившись набок. Причиной тому, вероятно, было зеркало у стены, вкосую, как прожектор, отражавшее свет уличного фонаря. По потолку скользили дымные тени — видимо, сквозняк шевелил кисейные гостиничные занавески. Под окнами прогромыхал трамвай, и в ответ ему мелко задребезжали стекла в оконной раме. Было шесть, начиналось утро.
— Ты не спала? Совсем?
— Совсем.
— О чем ты думала так долго?
— Ты хорошо спишь. Дышишь ровно и даже улыбаешься во сне.
— А еще о чем думала?
— Обо всем… О том, что теперь я могу жить дальше. У меня есть ты… Здесь ли, там ли — не важно. И даже, наверное, лучше, что там. Я бы извела тебя: цеплялась бы, хватала за руки, плакала…
— Кто знает… Может быть, все было бы как раз наоборот…
— Сказать, какая чепуха у меня сейчас в голове?
— Скажи…
— Нельзя ли, если очень-очень захотеть, целиком распластаться, раствориться в тебе — и так остаться? Исчезнуть и жить в тебе?..
