Нину пошел провожать Федьков. Он опекал ее весь вечер. Алексей едва только подумал о том, чтобы проводить Нину, а Федьков уже снял с вешалки шубку и держал ее в вытянутых руках, выражая готовность услужить своей даме. Нина даже не взглянула на Федькова, который стоял за ее спиной. Она привычно просунула руки в рукава, откинула длинные шелковистые волосы и стала не торопясь надевать перед зеркалом меховую шапочку. И не мог простить себе Алексей досадную оплошность, когда, вместо того чтобы поцеловать протянутую руку, стиснул ее что было мочи, так что на высоком белом лбу Нины стрельнула морщинка.
Вот и все прощание. Только взгляд Нины, пристальный и приветливый, оставлял надежду на то, что он, Алексей, ей небезразличен.
За минувшие полтора месяца Алексею не представилось случая встретиться с Ниной. Лишь однажды, когда Юра Малевский пригласил его в театр, Алексей увидел Нину на сцене, да и то в последнем акте, потому что к началу представления поспеть ему не удалось. А после того как Юра уехал на фронт с концертной бригадой актеров, какая-либо возможность повидать Нину исчезла. Не до встреч было все это время. Цех продолжал работать напряженно, накапливая задел деталей, чтобы переход на поточное производство не сказался на выпуске продукции. Перестройка технологических линий, перемещение станков и всего оборудования в новый корпус намечались на конец февраля, а до этого срока оставалось совсем немного дней.
Пустив станок на четвертую скорость, Алексей с привычной быстротой переключал рукоятки, а мерцающий в свете лампочки край фрезы плавно, словно резец ваятеля, выводил в металле замысловатые переходы. Деталь за деталью сходила со станка. Алексей не пересчитывал их, ставя в стопы, и не любовался, как прежде, веселим блеском чисто отфрезерованных флянцев. За последнее время в нем выработалось ощущение прямой взаимосвязи усилий, которые рабочие затрачивают у станков, с событиями на фронте. Вот и теперь он думал о, недавнем разгроме фашистов под Москвой, где они оставили груды изувеченной военной техники. Она ежедневно прибывает сюда, на заводы, переплавляется в металл. Железнодорожные платформы с длинностволыми пятнистыми пушками и танками не раз приходилось видеть Алексею. Эти звериные пятна, эта паучья свастика — знак жестокости. Гитлеровцы не щадят мирных жителей, когда отступают под ударами Красной Армии, зверски расправляются с патриотами.
Перед глазами Алексея в который раз возник газетный снимок. На снегу с грубой веревкой на шее лежит замученная фашистами партизанка Таня. Эту девушку убила война. Убила жестоко, руками фашистских палачей. Ее жгли огнем, пилили пилой, обливали водой и водили по морозу. Потом ее повесили, без малого месяц тело ее качалось в петле на холодном ветру.
«Вот такая — война, — вновь думает Алексей. — И надо изо всех сил противостоять ей, час за часом, день за днем — до конца…»
Высокая выработка стала обычным делом, и Алексей знал, что это — предельная нагрузка, больше он сделать не сможет. Только дополнительное время помогло бы увеличить количество обработанных деталей, но рабочая ночь подходила к концу. Уже появлялись в пролетах сменщики. Стремительно промчался Дробин с закинутыми за спину руками и крикнул на ходу Алексею, чтобы он зашел к нему.
Алексей старательно протирал свой огромный универсальный станок. Тряпка, вбирая металлическую пыль, обнажала светло-серую эмалевую краску. Все это время Алексей думал о маме. Она так похудела за последнее время, что без жалости на нее нельзя было смотреть. Он знал, мама постоянно недоедала и теперь окончательно подорвала здоровье. Да и беспокойные мысли о Володе и муже мучили ее. Хотелось помочь маме, теперь эта возможность представилась. Утром будут давать получку, и можно купить чего-нибудь съестного. Но, как назло, вызывает Дробин. Он наверняка задержит.
Дробин встретил Алексея стоя — руки в карманах брюк, скулы напряжены. И вот этот прямой вопрос, на который отказом ответить нельзя.
— Не сможешь ли поработать еще шесть часов? Положение тебе известно. Не пройдет и недели, как начнем перетаскивать твой станок. И вообще все, что есть на участке. Сегодня имеется возможность настроить на вашу операцию малый расточный. На нем пусть работает Борщов, а ты — на своем. Глядишь, прибавим к нашим запасам сорок — сорок пять деталей. Действуй, Пермяков, я знал, что ты не подведешь.
И вот снова ожил не успевший остыть «боринг». На вычищенную и покрытую тонким слоем масла станину посыпалась хрупкая дымящаяся стружка. Руки Алексея, поначалу вялые и отяжелевшие, обрели силу и свежесть, как будто они и не поработали двенадцать трудных часов.
В середине дня к станку подошел Грачев.
— Здравствуй, Алексей Андреевич! Красиво работаешь. Молодец ты все-таки у нас. Побольше бы таких рабочих! Ты знаешь… — Грачев посмотрел сосредоточенно, отведя взгляд в сторону, — я вот нет-нет и подумаю, почему ты не в партии?
Вопрос был настолько неожиданным, что Алексей не нашелся, как на него ответить. Он пожал плечами и промолчал.
